Глава 96. Вадим. Это первый шаг

Жду Стаса на улице, у крыльца больницы. Курю, поглядывая на авиаторские часы. Он опаздывает на сорок минут, а у меня времени в обрез: через час уже встреча с Серафимой Сорокиной — владелицей галереи. Достать ее личный номер оказалось тем еще квестом.

Нашел его через знакомого, который в свою очередь узнал его от бывшей Симиной ассистентки, уволенной за то, что «не поняла эстетику трагедии».

Высокая яркая блондинка с красными губами. Судя по фото, ей нет и тридцати — слишком молодая для нашей сферы и, вероятно, амбициозная.

Ее отец — Дмитрий Сорокин. Миллионер, меценат, коллекционер, когда-то он купил у меня три работы Стаса. А еще он наш общий с Людой знакомый, и это может стать проблемой…

Не уверен, что Серафима разбирается в искусстве, но точно знает, как его продавать. У нее отличная команда — судя по выставкам. И сама галерея, построенная в здании некогда заброшенного храма, выглядит как ад и чистилище одновременно, — смотря с какого входа зайти.

До встречи с Серафимой пятьдесят пять минут.

Дым сигареты медленно поднимается к небу. Солнце по-летнему палит через редкие облака. Сегодня жарко даже в пиджаке.

Мимо проходят посетители, пациенты, врачи. Кто-то спешит, кто-то лениво бродит. Я невольно слежу за ними взглядом, пока не замечаю, как из стеклянных дверей больницы выходит высокий мужчина в белом халате, наброшенном на широкие плечи. Стас. Я замираю, не донеся сигареты до губ.

Как же он изменился!.. Потух. Осунулся. Бледное лицо, впалые щеки, темные круги под глазами. Походка странная, словно он двигается на ощупь.

Стас молча жмет мою руку. Прикуривает, машинально прикрывая ладонью огонек зажигалки, хотя ветра нет.

— Как Мира? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается сердце.

Стас поднимает на меня тяжелый, дико уставший взгляд.

— Давай сразу к делу, — глухо говорит он. — Валик сказал, что это важно.

— Знаю, что у тебя сейчас трудный период, — осторожно начинаю я. — Но я хочу организовать выставку твоих картин в галерее Сорокиной. Что скажешь?

— Вадим… — устало отвечает он. — У меня Мира болеет. Думаешь, мне сейчас не насрать на мои картины?..

— Тебе не надо заниматься выставкой, сам все организую, — убедительно говорю я. — Работы возьму из твоей студии и частных коллекций. Большую часть я же сам и продал, у меня все контакты.

Стас будто исчезает, уходит в свои мысли, и я еще настойчивее продолжаю:

— Ты давно не выставлялся, тебя не хватает миру. Люди нуждаются в тебе…

— Все, — прерывает меня Стас, — хватит.

Он тушит сигарету о крышку мусорной корзины и разворачивается.

— Стас! Подожди! — выдыхаю я. — Дело не в людях. Дело в одной единственной женщине.

Он останавливается.

Горло сжимается. Я перевожу дыхание, сигарета подрагивает, пепел осыпается на асфальт.

— Я люблю ее. Люблю с первого дня нашей встречи, — говорю слова, которые еще ни разу не произносил вслух. — Но я воспринимал ее чувства как данность, я за нее не боролся, я оставил ее одну, когда был ей нужен — и теперь она выходит замуж. Если за три месяца я не переверну этот мир, то потеряю ее.

Стас оборачивается и молча, пристально смотрит мне в глаза. Он меня понимает, я знаю. И я тоже его понимаю. Если бы Лера оказалась в больнице, я бы не отвечал на звонки и мне было бы наплевать на все богатства мира. Но я помог бы другу, который пришел ко мне с такой просьбой.

— И моя выставка тебе поможет? — спрашивает Стас.

— Это первый шаг, — с жаром отвечаю я. — Мне нужно встать на ноги, вернуть себе имя, положение в обществе и заработать деньги.

Стас снова прикуривает сигарету.

— А эта женщина? — Он смотрит на меня долго, пристально, как будто пытается что-то разглядеть за моими словами. — Она тебя любит?

— Не знаю, — честно отвечаю я. Вкус сигареты внезапно становится горьким, режет на корне языка.

Стас медленно кивает.

— Если любит, — говорит он, выдыхая дым в сторону, — думаешь, ей не все равно, какой у тебя статус и сколько у тебя денег?

Его взгляд становится мягче, в нем появляется что-то, похожее на сочувствие.

— Ты знаешь, что делать, Вадим. Ты умный. — Стас кладет руку на мое плечо, тяжелую, как камень. — Просто, когда дело касается любимой женщины, все мы на время становимся дураками… А картины можешь брать любые. Что подписать?