Глава 32

Встреча Нового года проходит на удивление приятно. Всё-таки хорошо, что Зоя позвала меня к себе. Дома я, наверно, не удержалась бы от слёз — пересматривала бы фотографии, думала о Дашке и о своем одиночестве. А так пришлось сдерживать меланхоличные порывы. И если сначала я улыбалась натужно, то потом уже всё пошло само собой. Особенно после звонка дочери. Да, она впервые отмечала этот праздник не со мной. Но ведь она была не одна. И у нее была масса новых впечатлений. Хуже было бы, если бы я заставила ее сидеть тут, в Питере, и она злилась бы и дулась на меня. Когда Панкратов выходит в другую комнату, чтобы, не мешая нам смотреть телевизор, поговорить со своими детьми, Зоя, понизив голос, спрашивает: — Ну, что, как она там? Надеюсь, Лана ее не обижает? Кстати, когда у Стрельникова свадьба? Я пожимаю плечами: — Даша говорила, что, вроде, летом. Забронирован уже какой-то крутой ресторан. И крутой ведущий. И гости, конечно, тоже крутые. Зоя картинно закатывает глаза, и мы обе смеемся. Откладывать свадьбу на несколько месяцев из-за какого-то ресторана кажется странным. Но у богатых, как известно, свои причуды. — Девчата, а может, нам завтра-послезавтра съездить на лыжах покататься? — предлагает вернувшийся к столу Валентин. — Вон какой снег валит, за городом сейчас будет очень красиво. Зоя энергично кивает, а я отрицательно мотаю головой. Конечно, это глупо. Сколько можно сидеть дома? Мне надо соглашаться и ехать с ним. И какая разница, куда. Да хоть на край света. Но что-то всё же останавливает меня. К сожалению, в глубине души я уже поняла, что Панкратов — не тот человек, с которым я готова поехать или пойти на край света. Он хороший, добрый, умный. Но — не мой. И от этого ужасно грустно. Потому что я уже не уверена, что тот, мой, с которым будет сладко и смеяться, и даже плакать, вообще где-то есть. Может, я просто давно уже перегорела — еще тогда, когда выла ночами от предательства, пугая маленькую дочь. Сама себя сожгла изнутри и до сих пор не смогла оправиться. Возвращаюсь домой я утром первого января. Сразу падаю в кровать и сплю почти целый день. А вечером ем торт, который мы не смогли осилить ночью и который Зоя отдала мне, потому что сама твердо решила сесть на диету. И смотрю старые комедии. И пытаюсь убедить себя, что мне одной совсем не грустно. А третьего утром звонит Зоя и еще раз настойчиво предлагает поехать за город. А я снова отказываюсь. — Ну, как хочешь! — фыркает она. — Не обижайся потом. Это звучит как угроза. Но я почему-то улыбаюсь, представляя себе ее лицо в этот момент. Мне кажется, я почти физически ощущаю те искры, что вспыхивают между ними. И наверно, началось это с первой же встречи — еще там, в театре, на балете. Только Панкратов, будучи джентльменом, посчитал невозможным переключить свои ухаживания на мою подругу. Собственно, может быть, именно поэтому мы с ним с тех пор и не продвинулись ни на шаг. Словно нас обоих всё время что-то сдерживало. И я знаю, что Зоя позвонит и вечером. Но она не звонит, а приезжает. И переступив порог, так и топчется в прихожей, не снимая пуховик. — Ну, чего ты? — удивляюсь я. — Давай я сначала всё расскажу, а ты уже потом решишь, пустишь меня или прогонишь! — выдыхает она. Глупенькая, да я уже знаю, что она мне скажет сейчас. — Рита, прости, пожалуйста, я сама не знаю, как так получилось! — она смотрит на меня, и в ее карих, широко распахнутых глазах стоят слёзы. — Понимаешь, там было так красиво, так сказочно! И солнце, и снег! — И Валентин! — добавляю я. — Да, и Валентин. Я упала в снег, и он меня поднимал. А потом… Потом я его поцеловала. Мне кажется, она вот-вот разрыдается. И прежде, чем это случится, я спрашиваю: — А он? — И он меня тоже. Она закрывает лицо руками и в самом деле начинает реветь. А я обнимаю ее за плечи и говорю: — Дурёха, знала бы ты, как я за тебя рада! И это не просто слова. Я действительно за нее рада. Как, уверена, она была бы рада за меня, если бы всё это сложилось у меня самой. А потом мы сидим на кухне, пьём чай, вместе едим торт (какая уж тут диета?) и говорим, говорим. Как же всё-таки важно, когда тебе есть с кем поговорить. Но перед тем, как уехать домой, она снова спрашивает: — Ты точно не сердишься? Честно-честно? А когда я киваю, она счастливо улыбается. Я уже и не помню, когда именно видела ее такой — такой сияющей и радостной. Когда-то очень-очень давно. Закрываю за ней дверь и иду прибираться на кухне. Нет, зависти во мне нет. Как и сожаления. Только маленькая капелька грусти — из-за того, что я стала еще более одинокой. И нет, дело тут не в Панкратове. Просто сейчас и лучшей подруге будет совсем не до меня. Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Смотрю на часы. Половина одиннадцатого. Кто мог прийти в такое позднее время? — Кто там? — моя рука застывает на замке. — Мам, это я! Распахиваю дверь. Дашка вваливается в квартиру с чемоданом. Обнимаю ее — замерзшую, покрасневшую и такую родную. — Ты как тут оказалась? Ты же должна быть с классом, в Сочи! Приехала до конца каникул? Она мотает головой, разматывает шарф, снимает куртку. Несмотря на то, что она сейчас рядом, мне почему-то не по себе. Наверно, потому что в ее взгляде появилось что-то взрослое, незнакомое. — Мам, я не на каникулы. Я насовсем.