Глава 11

Подхватив Артёма я помогла  ему подняться. Он неимоверно тяжелый, его повело в сторону, а ноги его стали заплетаться, словно ватные. Мы побрели по осколкам битого стекла, и каждый шаг отдается противным хрустом под подошвой. Секунды растягиваются в вечность… Эмма... ведь она могла вызвать подкрепление, не думаю, что она из тех, кто отпускает добычу просто так.

— Лев, она ведь опасна? — шепчу, едва справляясь с весом Тёмы.

— Опасен любой, кто держит палец на спусковом крючке, — отрезал он, перехватывая моего мужа с другой стороны. — Шевели ногами, Полина. Не время для раздумий.

В коридоре запах приторных, удушливых духов ощущается еще острее, вызывая тошноту. Снизу всё так же доносится надрывный плач мелкого, и чувствую, как Тёму пробивает крупная дрожь. Мы почти у выхода из квартиры, но теперь самое главное — добраться до машины. Мысли путались и сбивались и бились набатом  слова: клеймо, Охота и те самые Старейшины. Над всем этим витал запах этого чертова парфюма — аромат предательства, который теперь, кажется, будет преследовать меня вечно. Стало окончательно ясно, что происходящее никогда не было честной войной, это было хладнокровное истребление. Артём, который в полнолуние становился волком и должен был занять место вожака, вместе со всеми своими братьями превратился в помеху для Старейшин, и они решили просто стереть их с лица земли как нечто опасное и неугодное.

Если за ним до сих пор идет охота, значит, и мы с дочерью находимся в смертельной опасности. Моя девочка сейчас скорей всего спит, хотя зная ее натуру я понимаю, что вряд ли … они с моей мамой ждут когда мы придем вместе … с Темой.

От этого осознания стало так страшно, что дыхание перехватило, а грудную клетку будто сдавило невидимым обручем. Я вцепилась в его ладонь изо всех сил, чувствуя, как пальцы немеют.

Стиснув зубы от невыносимого напряжения, я продолжала тащить Артёма к двери, когда его веки вдруг дрогнули, а сам он мучительно зажмурился, словно от режущего, невыносимо яркого света. Остановившись и едва удерживая его обмякшее тело, я замерла, боясь даже вздохнуть, лишь бы не спугнуть это хрупкое мгновение и не дать ему снова провалиться в то пугающее беспамятство, где он оставался холодным чужаком.

Наконец он открыл глаза — сначала мутные и пустые, но постепенно тяжелая пелена сошла, и зрачки, обретая болезненную глубину, замерли прямо на мне.

В этом взгляде отразилась вся та война, о которой и говорил Лев. Там не осталось прежнего спокойствия, но исчез и тот первобытный хаос зверя, что подчинял его раньше — в самой глубине зрачков плескалась лишь чистая, неприкрытая человеческая агония. Было физически больно видеть, как он пытается за что-то уцепиться, как лихорадочно мечется его взгляд, словно сознание по кусочкам собирает из пепла нашу старую жизнь, пробиваясь сквозь навязанные Эммой мороки. Он отчаянно пытался сшить разорванную личность в одно целое, но незримые швы тут же расходились, и от этого бессилия его дыхание становилось всё более частым и рваным.

— По… лина, — прохрипел он с таким трудом, будто каждое слово царапало горло изнутри острым стеклом.

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы горячей волной обжигают глаза. — Я с тобой…

Артём попытался осторожно отстранить мою руку, чтобы пойти самостоятельно, но ноги его предательски подкосились, и он лишь тяжелее навалился на моё плечо. Едва ворочая онемевшим языком, он прижался виском к косяку и прошептал мне в самое ухо:

— Поля... голова раскалывается, а всё внутри кажется теперь чужим, будто меня вывернули наизнанку и сшили заново, но не так.

— Это обязательно пройдёт, — тихо отозвалась я, сглатывая горький ком в горле, хотя в душе ледяным холодом разливался страх: я не знала, сможет ли он когда-нибудь окончательно сбросить те невидимые магические оковы, которыми опутала его ведьма.

Когда Артём снова поднял на меня глаза, в них было столько беззащитности, что моё сердце просто зашлось от боли. Передо мной стоял потерянный, раздавленный человек, запертый внутри собственного тела, которое так долго подчинялось чужой, злой воле.

— Диана... — его голос сорвался на выдох. — Она жива?

— Конечно, Артём. Она ждёт тебя, она все эти годы только тебя и ждала, как и я.

Он едва заметно кивнул, и по небритой, испачканной щеке поползла мокрая дорожка. Он плакал молча, и в этом беззвучном отчаянии читалось всё сразу: жгучая горечь, невыносимый стыд и запоздалое осознание того, сколько лет жизни были просто украдены у него магией.

— Я не помнил... Клянусь тебе, Поля, совсем ничего... Всё это время было как один бесконечный тёмный сон, в котором Эмма оставалась единственным голосом, твердившим мне, кто я такой. И я верил ей, потому что она та которая вытащила меня и дала мне новую жизнь, — слова выталкивались из него с хриплым надрывом. — А потом появилась ты, и всё внутри меня закричало. Но я долго не мог понять, чья это боль и почему мне так хочется сорваться с места и бежать за тобой.

Я не выдержала. Мы ещё не успели перешагнуть порог этого проклятого дома, но мои силы окончательно иссякли прямо здесь, в коридоре. Я прижалась лбом к его плечу, давая волю рыданиям, и наши слёзы смешивались, пропитывая его футболку общей солью.

— Поля... — прошептал он и утыкаясь лицом в мои волосы. — Прости меня. Я же обещал вернуться, я должен был вспомнить раньше.

— Ты уже вернулся, — захлёбываясь слезами, повторяла я. — Ты здесь, со мной, и сейчас это единственное, что имеет значение.

— Хватит болтовни, — резко оборвал нас Лев, он все это время слушал нас и не терял бдительности в отличии от нас, — Нам ещё нужно выбраться отсюда живыми. Там мои ребята, они помогут, но время уходит.

Мы рванулись было к выходу из квартиры, но замерли на месте, потому что в дверях, словно бесплотный дух, снова возникла тень. Эмма стояла, прислонившись к косяку, бледная до синевы, а на руках у неё, всхлипывая во сне, прижимался к её шее маленький Егор. Ведьма смотрела на нас — на моё заплаканное лицо, на муку в глазах Артёма, — и в её застывшем взгляде больше не осталось ни привычной злобы, ни торжества. Только пустое, страшное понимание того, что её власть рассыпалась в прах.

— Теперь ты понимаешь, — тихо произнесла Эмма, не сводя глаз с Артёма, — почему я так отчаянно за тебя цеплялась и почему до дрожи боялась. Они не остановятся, ведь на всей вашей кровной линии стоит клеймо, и если ты всё вспомнишь, если тебя выследят — убьют и тебя, и всех, кто окажется рядом. Им нужно стереть саму память о Волконских, поэтому они не пощадят ни меня, ни нашего с тобой сына.

Это не звучало как угроза, скорее как приговор — холодный, неоспоримый факт, от которого некуда было бежать.

Артём замер, переводя тяжелый взгляд с Эммы на спящего мальчика, а затем медленно закрыл глаза, и на его лице отразилась новая волна муки. Это не была боль от возвращающейся памяти, скорее осознание той неподъемной ответственности, что легла на его плечи сразу за двоих детей: за этого кроху и за Диану, которую он не видел девять долгих лет.