Глава 9

Она указала в центр комнаты, где на коленях, заходясь в жутких судорогах, метался Артём. С ним происходила та самая мучительная ломка плоти, от которой и я успела отвыкнуть, и по искаженным чертам лица было ясно: возвращение в человеческое обличье стало для него почти забытым кошмаром. Кости с отчетливым хрустом перестраивались под кожей, а из груди один за другим вырывались надрывные, захлебывающиеся хрипы. Мой сильный, мой единственный Артём плакал навзрыд — израненный хищник, который в одно мгновение осознал, что девять лет назад лишился чего-то гораздо более важного, чем просто собственная память.

— Ты принесла ему память, которая станет его приговором, — прошипела Эмма, — Веришь, что он сумеет жить с этим грузом? Со знанием того, что девять лет делил постель с другой женщиной, пока его дочь росла без отца? Ты не любишь его, Полина. Ты просто одержима образом, который сама себе выдумала.

Я смотрела на Артёма, чувствуя, как его мука отдается во мне невыносимой, физической болью. В одном Эмма не лгала: я действительно ввергла его в ад, но оставить его в этой сладкой, пропитанной ядом коме было выше моих сил.

— Он вправе знать правду, какой бы страшной она ни оказалась, — я резким движением смахнула с лица смесь крови и слез. — Это его жизнь, Эмма. И Артём не твоя собственность.

Я выудила телефон из кармана. Стекло под пальцами осыпалось мелкой крошкой, экран был вдребезги, но это не имело значения — выбора у меня всё равно не оставалось. Я шагнула к Артёму и сунула телефон ему под самый нос, заставляя смотреть. Эмма попыталась вмешаться, но он, даже не обернувшись, наотмашь оттолкнул её, преграждая путь рукой.

Тут на этом  снимке он улыбался — тот самый молодой и шальной парень с едва заметной ямочкой на подбородке, которую я ласково целовала каждую ночь нашей прежней жизни. Я знала этот кадр до мельчайшего пикселя, выучила его наизусть за годы разлуки, ведь именно тогда, в то мгновение, мы были поистине счастливы. Свет экрана мягко дрожал в его янтарных глазах, безжалостно выхватывая из полумрака нынешнее лицо: изможденное, осунувшееся, но всё еще бесконечно родное.

— Это ты, Артём, — прошептала я, чувствуя, как голос вибрирует от нежности и слез. — Это мы... Попытайся вспомнить запах нашей квартиры или то, как крошечная Диана в первый же миг своей жизни вцепилась в твой палец. Пожалуйста, я умоляю тебя — просто вернись ко мне.

Он медленно, словно преодолевая невидимую преграду, поднял руку, и его пальцы, в которых еще недавно угадывалась звериная мощь, теперь мелко дрожали, осторожно касаясь холодного стекла.

— По... ли... — он мучительно закашлялся, и из уголка его рта потекла тонкая струйка крови, зловеще блеснувшая в сиянии телефона. — Полина?

В это мгновение весь мир вокруг перестал существовать, рассыпавшись в беззвучную пыль, ведь он наконец назвал мое имя — не «морок» и не «чужая женщина», а именно меня.

— Да, — я рухнула перед ним на колени, прижимаясь лбом к его ледяной, влажной коже, словно пытаясь всем своим существом согреть его. — Я здесь, родной мой, я наконец-то рядом.

Эмма издала звук, похожий на шипение прижатой к камням гадюки, и в одно мгновение метнулась к кровати. Выхватив из-под подушки тонкий костяной нож, покрытый вязью темных знаков, она обернулась — и я увидела, как маска спокойствия окончательно сползает с неё, обнажая ослепляющую, первобытную злобу. Она не собиралась отступать и была готова убить его прямо здесь, на моих глазах, лишь бы её идеальная, выстроенная годами иллюзия не рассыпалась в прах.

— Если он не будет моим Сергеем, то не достанется никому! — с этим безумным вскриком она бросилась на нас.

Я не успела даже осознать опасность, когда Артём, чей инстинкт всё еще оставался острее человеческого, среагировал на опережение. Одним резким движением он отшвырнул меня себе за спину, закрывая собой, а другой рукой на лету перехватил запястье Эммы. В тишине комнаты раздался отчетливый сухой хруст, и нож, выскользнув из её ослабевших пальцев, со звоном ударился о пол.

Артём возвышался над ней, и в его глазах больше не полыхало желтое пламя — там воцарилась ледяная, абсолютная пустота, в которой Эмма, должно быть, прочитала свой окончательный приговор.

— Ты... — его голос сорвался на тяжелый хрип, — ты всё это время знала правду.

Он не стал её бить. Он просто разжал пальцы, и Эмма, потеряв опору, отлетела к стене, сползая по ней и прижимая к груди сломанную руку. В её расширившихся зрачках наконец-то проступил настоящий, человеческий ужас перед раненым волком, которого она так самоуверенно пыталась приручить годами лжи.

Артём медленно повернулся ко мне, и я увидела, как та сверхъестественная сила, что поддерживала его секунду назад, внезапно испарилась. Плечи его поникли, он весь как-то обмяк, глядя на меня так, словно видел впервые — и в то же время узнавал каждую черточку, ведомую ему вечность.

— Поля... — едва слышно прошептал он, и в этом звуке было столько муки, сколько не выдержало бы ни одно человеческое сердце. — Уведи меня отсюда, Пожалуйста... Здесь всё, абсолютно всё пропитано ложью.

Артём рванулся к выходу, но истерзанное тело, измученное двойной трансформацией, окончательно перестало его слушаться. Он начал заваливаться в сторону, и я едва успела перехватить его, наваливаясь всем весом и чувствуя, как под моими руками обмякают мышцы человека, из которого только что заживо вырвали стержень.

В этот момент в гулкой тишине дома захлебнулся плачем Егор — его сын, его маленькое продолжение, которого он все эти годы качал на руках и любил каждой клеточкой своей души.

От этого звука Артём содрогнулся так сильно, будто через него пропустили электрический разряд, и замер, не отрывая дикого взгляда от дверного проема. На его лице проступила почти нечеловеческая мука: в его глазах я видела осознание того, что теперь его жизнь расколота надвое, и любая правда превращает его в предателя. Если он вернется к нам, он бросит сына, ставшего его миром, а если останется здесь — окончательно похоронит дочь, которую только что вспомнил.

— Слышишь? Иди к нему, — Эмма сидела на полу, баюкая сломанную кисть, но её голос по-прежнему сочился ядовитой уверенностью. — Ну же, Сергей, иди... Ведь это твой сын, твоя кровь, и ты не сможешь просто развернуться и оставить его там одного.

Артём зажмурился с такой силой, что на висках запульсировали вены, а по грязным, исцарапанным щекам поползли тяжелые слезы, смешиваясь с кровью.

— Нет, — выдохнул он, едва шевеля серыми, безжизненными губами. — Я не Сергей... но я не знаю, как теперь смотреть в глаза обоим своим детям.

В ту же секунду его сознание просто погасло — разум не выдержал веса этой неразрешимой правды и провалился в темноту. Он обмяк, едва не утянув меня за собой, и пока я осторожно укладывала его голову себе на колени, Эмма продолжала раскачиваться из стороны в сторону. Она смотрела на нас с такой концентрированной злобой, что в горле стало горько, а в её взгляде не было и тени раскаяния.

— Поздравляю, Полина, ты своего добилась, — прошипела она, кривясь от боли. — Ты вырвала его из тепла, чтобы швырнуть в мир, где он будет медленно сходить с ума, разрываясь между двумя семьями. Думаешь, он сможет простить тебе то, что ты заставила его выбирать? Ты его просто прикончила.