Глава 18

Ян

Я настаиваю на своем, когда мы подъезжаем уже к довольно знакомому дому на Рижской.

– Я иду с вами.

– Нет, – пытается сопротивляться Рина. – Саше, нужно успокоиться.

– Не обсуждается, – холодно комментирую и снова вкладываю весь свой настрой в один лишь жесткий и колючий взгляд.

Чувствую, что сегодня я не самый лучший и желанный гость в квартире Вельской.

Впервые я не собираюсь отходить на второй план.

Молча отстегиваю сына от сиденья. Сын… Я всматриваюсь в темные большие глазищи и теряюсь. Настолько меня пробирает от него.

– Я сама, – Рина вновь вклинивается между нами, и теперь острое чувство дежавю накрывает удушливой волной с головой.

Она все время знала и молчала. Не нахожу ни одного оправдания такому решению. Но стараюсь сдержаться, чтобы не начать прямо тут, на улице, выяснять отношения.

Мы проходим в подъезд. Поднимаемся на лифте. Все происходит в тяжелом и удушливом молчании. Затем Вельская начинает рыться в сумочке в поисках ключей и с каким-то явным нежеланием передоверяет мне руку Сашки.

От нежной детской ладони меня простреливает. Настолько непривычные ощущения.

Настолько реальность кажется неправдоподобной.

– Саш, ну ты как? – решаю не мешать Марине открывать дверь.

– Не знаю. Мне страшно, – шепчет мальчуган.

Я даже не понимаю, как вести в подобной ситуации. Пытаюсь вспомнить, было ли у меня нечто подобное в детстве, затем осекаюсь. Слишком глубоко копаю в прошлое, а оно совсем недалекое. Наоборот, близкое и реалистичное. После той злополучной аварии я с трудом пересилил себя, чтобы сесть за руль. Но если в моей ситуации были варианты, как нанять водителя, пересесть на метро, да хотя бы на тот же велосипед…

– Проходи, – безэмоционально бросает Вельская, недружелюбно.

– Спасибо, – ну что же, я не умею молчать, как некоторые, теснюсь в небольшом коридорчике. Стою в полном шоке.

Я думал, что квартира небольшая, но чтобы настолько…

Моя гардеробная в доме больше, чем вся эта квартира.

Марина раздевает Сашу, все время обнимает и целует. И вроде мне даже кажется, что он начинает становиться прежним. Испуг как будто исчезает из детского пронзительного взгляда.

– Ты бы мог подождать на кухне. Мне надо помыть Сашу, а потом его уложить.

– А разве он не спит сам?

Ну вроде не такой он уже и маленький, чтобы не уметь самому. Я вот в его возрасте…

– Даже не думай, – ехидно подмечает Вельская. – Все дети разные, и то, что ты умел в своем детстве, вовсе не означает… – Рина не успевает договорить, как в дверях появляется Сашка в одних трусах.

– Мам, я готов к пенке.

Я киваю, что согласен на ее приглашение. В целом, можно было бы воспротивиться и потребовать своего присутствия и в ванной комнате, но при взгляде на размеры коридора у меня возникают вполне резонные опасения о том, насколько это будет удобно. Я совсем не маленький. И если сейчас занимаю собой большую часть коридора, чего говорить о небольшом пространстве ванной.

Кухня Вельской немного лучше смотрится, она светлая и уютная.

В моем новом доме много пространства, но уюта совсем не чувствуется. Большая холостяцкая берлога. Минимум мебели, максимум мест для отдыха.

И тут приходит озарение, что уют – это удел семейных людей. Деловым подобное не светит. Мне достаточно огромного холла, переходящего в гостиную с большой кинозоной. И холодильник.

Почему-то становится стыдно, что я не смог достойно принять новость, что пять лет я жил в неведении. И тут чувствую огромную злость в адрес Вельской. Она могла бы сказать, пусть не захотела со мной жить, но скрыть ребенка…

В голове не укладывается, что любящая женщина могла пойти на такой шаг. Преступный и болезненный.

Где-то там, на задворках спящего подсознания, что-то просыпается и ворочается, но я не понимаю этого и всецело переключаюсь на тот шум, что внезапно раздается из ванной комнаты.

Не помня себя, я за считаные секунды пересекаю расстояние до ванной комнаты. Дверь не заперта. Дергаю ее на себя.

Сашка заливается слезами и бьет руками по воде, расплескивая ее повсюду. Рина, привалившись спиной к стенке, испуганно моргает. На ее лице нездоровая бледность. А в глазах застывшие слезы. Мое появление как будто всех приводит немного в чувство. Я скидываю пиджак и закатываю рукава по локоть. Быстро с мылом мою руки, прежде чем прикоснуться к своему сыну. А затем присаживаюсь так же на корточки, вплотную соприкасаясь с острыми коленками Вельской.

– Ну что ты, марафонец, сдаешь позиции?

Я не спрашиваю, что у них тут приключилось. Мне достаточно того, что написано на лице Марины. Она явно в растерянности и сама не очень понимает суть происходящего.

– Я боюсь… – едва шевелит губами Сашка и тянет ко мне мокрые ручонки, обнимая за шею.

– Ты не хочешь купаться? – задаю единственный логически верный вопрос в этой ситуации.

– Не хочу.

Я стараюсь больше не смотреть на Марину. А целиком погружаюсь в процесс.

Выдергиваю затычку. Включаю душ. Регулирую воду. Споласкиваю с маленького тельца голубую пену. Насухо вытираю парня и вынимаю наконец из ванны.

– Марина… – обращаюсь к Вельской, которая смотрит на нас двоих отстраненным взглядом. – Сделай нам чай. А мы пока тут переговорим, – затем подмигиваю Сашке, который весь дрожит в моих руках. – По-мужски, – добавляю и, высвободив одну руку, помогаю Вельской привстать.

– Но, Ян, ты же…

– Иди, Рина, – жестко проговариваю. – Мы скоро будем.

Когда мы перестаем играть в гляделки, наконец я замечаю в глазах Вельской какую-то ясность. Бывшая кивает и выходит.

– Ну а теперь давай начистоту, – я смотрю, не моргая, на Сашку.

В его маленьких и испуганных глазах я вижу свое отражение, а еще того себя в инвалидном кресле, когда даже тротуарный бордюр мне казался сплошной катастрофой в дни реабилитации.

– Я не могу сглотнуть, – признается сын, а затем на его глазах проступают слезы. – Я не могу, – еще раз он повторяет, плотнее прижимается ко мне и трется по моей жесткой щетине своей детской щекой.

– Саш, ну ты же понимаешь, что с рождения умеешь это делать? – я стараюсь не давить, но и не поддаваться панике в поддержке того, что Сашке не удается глотать. – Это естественный процесс… – едва сдерживаюсь, чтобы вслух не произнести «сын». Сейчас не место и не время, хотя в парке меня тогда мало интересовало подобное. Идиот. Разборок захотелось.

Сын моргает, но тут же отрицательно качает головой. Конечно, он все понимает. Такой смышленый и отзывчивый ребенок, как он может не понимать. Но если он говорит, что боится, это наверняка не блажь, а реальный страх.

– Давай пожалеем маму, она, скорее всего, уже заварила чай, и он очень быстро остынет.

– Хорошо, – выдыхает Сашка.

Я беру сына за руку, и мы выходим из ванной. Вдвоем. Я чувствую тепло его ладони и сгоречью осознаю, что целых пять лет пропустил из жизни собственного ребенка. Чувство обиды никуда не исчезло. Я не простил Марину за такое решение. Но, может, стоит эту проблему пропустить глазами психолога, чтобы он подсветил те глухие зоны видимости, которые мне не могут быть доступны.

Именно психолог. И тут меня озаряет, что, когда Саша уснет, нужно проговорить поход сына к детскому специалисту…

За чаепитием проходит все сложно. Сашка, силясь сделать глоток, пучит глаза и мучительно дышит. Марина стоически сидит и поит нашего сына с ложки. В пять лет. Ему через два года идти в первый класс. Моя идеальная картинка мира ломается. Во мне словно два человека. Один мистер совершенство, не допускающий таких изломов и дефектов, второй более человечная личность, имеющая слабости и изъяны.

Я кручу кружку в руке. И не чувствую, насколько фарфор обжигает ладонь. Вообще ничего не чувствую. Разве что пустоту и невероятную тоску.

– Саш, что тебе понравилось в парке? – пытаюсь как-то отвлекать сына, чтобы он хотя бы открывал рот, слизывал чай с ложки и сглатывал.

Совместными усилиями на сороковой минуте мы справляемся. Насколько это нормально?

Почему такая проблема возникла именно в тот момент, когда я обрел сына?

– Ян, буду признательна, если с нами в комнату ты не пойдешь, – припечатывает словами бывшая к кухонному гарнитуру. – Он обычно после прогулки в парке быстро засыпает.

Ну что же, я сижу и не двигаюсь. Но не потому, что Вельская так попросила, а потому, что сам не понимаю, что я могу там делать. Вернее, совсем не соображаю, в какой атмосфере привык засыпать мой ребенок. Марина, наверное, читает ему сказку, затем целует, и он спит. Идеальный вариант. Такой киношный и привычный.

Я откидываюсь на спинку стула и прислушиваюсь. Поразительная тишина успокаивает, и в какой-то момент начинает казаться, что многочисленные слезы этого дня просто неудачное совпадение. И ночь унесет все плохое, а утром все вернется в нормальное русло.

Но тишину прерывает тихое сопение и всхлип. И на этот раз это не Сашка, а Вельская…

Я, как примороженный, приподнимаюсь и, ступая осторожно по напольной плитке, приближаюсь к двери.

Марина шепчет что-то Саше. До меня лишь доносятся обрывки фраз.

«Милый, нужно отдохнуть, такой насыщенный день…»

«Не надо ничего бояться, мама рядом».

И почему-то меня выносит на ее этом «рядом».

Когда я был в коме, мне виделось все в другом свете. Я отдаленно слышал звуки, но ровным счетом ничего не мог увидеть. Хотя я много раз предпринимал попытки «проснуться». Так получалось в той прошлой жизни. Когда ты в середине неприятного сна осознаешь, что все, хватит, пора в реал. А в коме ничего и близко не выходит.

Огромное желание очнуться так и остается желанием – невозможным. И это вот вообще жутко.

Но голос бывшей, всхлип и обещание быть рядом отбрасывают куда-то на отдаленные участки подсознания. Где все просто вопит о том, что подобное уже случалось и именно такое обещание я слышал в больнице.

Стою истуканом у двери, приложив ухо к матовой поверхности стекла. Войти не решаюсь. Затем оборачиваюсь и вновь окидываю маленькую квартиру взглядом. И в этой коробке с карандашами живет все это время мой сын.

Даже при том, что с бывшей мы не вместе, я мог бы помочь с улучшением жилищных условий. И снова ловлю себя на мысли о том, что не одна Марина виновата в произошедшем. Я мог найти ее. Встряхнуть и узнать всю правду. Неприятную, болезненную. Но правду. От нее.

А я струсил. Мне было легче осознать, что она испугалась новостей о моем самочувствии и физическом состоянии. Инвалид мало мог показаться привлекательным вариантом на будущее для молодой женщины.

И эти «если» хаотично мечутся в черепушке. Я обхватываю голову руками и чувствую, как резкая боль простреливает висок. Такое случается периодами. И врачи только разводят руками, посттравматический эффект, небольшая побочка.

Оседаю и сползаю вниз. В такой дурной позе меня и застает Вельская. Я медленно веду взглядом от ее ног и выше.

– Ян, что произошло? – таким же еще встревоженным голосом уточняет Рина, а затем как будто зловещая догадка отражается в ее взгляде: – Ты мог бы и не приходить сегодня в парк, и проспаться, и возможно…

– Что? Ты уже нашла в происходящем виноватого? Меня?

В ее потухшем взгляде больше не было тепла, которое промелькнуло внезапно. Она стоит отстраненная, чужая.

– Я никого не виню, – тихо отвечает, а затем продолжает: – Я устала. Очень тяжелый день. Если тебе нехорошо, я могу пригласить Нину Васильевну, соседку. Она терапевт в поликлинике.

– Спасибо. Я с одной уже знаком. Как-нибудь справлюсь, – я приподнимаюсь, но мысль, что Сашку нужно отвести к специалисту, не отпускает, поэтому не откладываю этот разговор на другой раз, решаюсь обсудить здесь и сейчас. – Рина, – обращаюсь к ней и жду, а она вскидывает голову и смотрит на меня снизу-вверх. – У меня есть друг, он владеет отличной детской клиникой. Я хочу отвести Сашу к психологу.

– Интересно получается, – внезапно выдает бывшая, – ты только несколько часов в роли отца, но уже успеваешь обесценить меня как мать. У нас есть проверенные специалисты, которые уже не первый год знают сына. И работают они не в частных клиниках, а занимаются вопросами простых детей, не из вашего круга.

– Я удивлен, – тут же выдаю, не задумываясь, меня задевает то, каким сейчас высокомерным тоном она со мной разговаривает. – Когда ты стала делить людей по социальным слоям?

– Не я, Стембольский, не я делю! А ваше элитарное общество, не признающее никого, кроме себя. Для вас люди мусор, и даже ваши же собственные дети не являются гарантом безусловной любви. Если в их жилах течет кровь матери, обычной женщины.

– Что ты знаешь о нас? – обхватываю ее за плечи и притягиваю к себе, требовательно заглядываю в огромные глазищи, вспыхнувшие ненавистью. – Чем ты лучше нас? Вещаешь о вечном, благородном и добром. А сама? Сбежала при первых же трудностях, не объяснившись. Решив за двоих судьбу неродившегося ребенка. И даже сейчас ты не понимаешь очевидных вещей, Рина.

Меня кроет от негодования и ее обвинений. Я два года умирал от физического бессилия.

Через боль учился заново говорить и ходить. Да, я не отрицаю своей вины и бездействия!

Но она пеняет на мое благосостояние, решив по сумме банковского счета и статуса родителей, что я баловень судьбы? Правда? Вот она сейчас серьезно это все мне говорит в лицо. Верит в этот бред, что мир делится на черное и белое?

– Ян, мне больно, отпусти! Мне не надо ничего доказывать. С меня хватит, – Вельская отстраняется, а я, застыв, понимаю, что ни черта не прошло! Все те каменные стены, что строил, пропитывая их в ненависти к Маринке, рушатся. От одного ее слова или взгляда.

Мое сердце замирает от одного прикосновения к ней.

И я прихожу в бешенство.

– Где он?

– Кто? – испуганно проговаривает бывшая.

– Твой. Жених. Не говори, что ему все равно, что происходит с твоим ребенком!

Вельская судорожно набирает в грудь побольше воздуха, а затем я вновь считываю страх.

Она как будто боится, когда я поднимаю тему ее личной жизни.

– Чем он может быть занят, когда тебе плохо? Почему он сейчас не здесь и не

поддерживает вас двоих? С таким? С таким чмом ты собираешься строить семью и растить нашего сына?

Много вопросов и обвинений. Наши притязания совместны. Я всегда был выше этих разборок. А сейчас… дикая боль разрывает грудь. И мне хочется быть правым. Призвать ее к ответу. Встряхнуть. И потребовать…

Да, именно вытребовать такие же права на своего ребенка.

– Не получится оставить меня в стороне. Я больше не живу в неведении. Мы обязательно сделаем тест ДНК, и я восстановлю свои полные права на сына.

– Стембольский, ты сумасшедший? То есть сейчас тебя бесит мой жених, прочерк в свидетельстве о рождении Сашки. А ты сам?

– Что я? – опомнившись, что мой голос уже довольно прилично слышен не только в коридоре, но и комнате, перехожу вновь на шепот: – Мне себя обвинять, что ты утаила от меня факт беременности?

– Мать свою спроси. Любящую и заботливую. Может, она решится и скажет тебе правду или у вас не принято быть сволочами по определению? А? Ян?

Что она несет? Нарастающая злоба стремительно разносит кровь по венам. Я закипаю. И чувствую, что сейчас способен…

И эта способность вырывается наружу. Неудержимая и болезненная. Граничащая с безумием. Я насильно тяну на себя Вельскую и начинаю целовать с каким-то

остервенением, причиняя боль.

Она пытается оттолкнуть меня, но все это напрасно. Женщине сложно превзойти мужчину по силе. Тем более сейчас. В моей жизни прочно укоренился спортивный образ жизни. Только так я дал себе шанс восстановиться после травмы, изнуряя свое тело большими нагрузками.

– Ян! – всхлипывает Марина, а я не слушаю, продолжаю настойчиво касаться ее там, где считаю нужным.

Целую жадно. Не давая ей возможности нормально дышать. Одной рукой удерживаю затылок, а другой начинаю блуждать по ее телу, расстегивая пуговицу на джинсах.

Резкий звук шлепка раздается так отрезвляюще и даже, наверное, своевременно.

Хлесткая пощечина жарким клеймом ложится на мою кожу. И я словно выхожу из забытья. Начинаю осознавать масштаб катастрофы.

– Дурак! – давясь слезами, проговаривает Рина.

Дурак. Выживший из ума. Поддавшийся наваждению и гневу.

Пока я начинаю хоть что-то соображать, Вельская широко распахивает дверь.

Выбрасывает мое пальто и туфли в подъезд.

– Уходи.

Я смотрю и не узнаю Рину. Она настроена решительно. И что бы я сейчас ни сказал в свое оправдание, не простит. Чувствую.

Поэтому подчиняюсь ее требованию. Шагаю в носках на бетонный пол в подъезде. Сейчас меня мало интересует, как это выглядит со стороны.

Оборачиваюсь и продолжаю гипнотизировать Рину взглядом. Ее трясет, в глазах застыли слезы, губы настолько красные и припухшие, что мне становится тошно. От самого себя в

первую очередь.