Глава 13

Игнат Ярость. Она жрет мои мозги. А если что и остается – травит. Помню прекрасно, ей нельзя поддаваться. Как бы не хотелось направиться следом за своенравной девчонкой и вышибить из нее всю дурь за то, что она сделала. Однажды, допустив нечто подобное, я слишком дорого расплачиваюсь. По сей день, если уж быть честным с самим собой. Необходимо вернуть равновесие. Хотя бы его подобие. Вот только даже спустя неделю после скандала с дочерью прокурора, и тогда не удается. Не остывает. Не только ярость. Ненависть. Точь-в-точь такая же, что увидел в голубых глазах той, что родила моего сына. Она пропитывает, словно тот же яд. И опять хочется крушить и рушить. Все, что окружает. Сломать. Создать заново. Быть может тогда удастся избавиться. Раньше это не являлось проблемой. Теперь… Нельзя. И этот условный запрет бесит куда больше всего остального. А еще… Какого хера?! Так взбесилась она сама. Да, проведя несколько часов в ночном клубе, в компании продажных ментов, которым поручил найти того, чьи поиски затягиваются, не подумал вовсе, что она будет ждать или хватится. Привычка. Обычно всем похер, где я и с кем. Сдох ли… Хотя, нет. Последнее несомненно порадует многих. Возможно, именно поэтому я все еще жив. Назло… Всем и всему. Ну, а то, что Тая не разговаривает со мной до сих пор и упорно держит обиду, выдавливает из себя лишь односложные отстраненные ответы, лишь бы Макс не понял, что происходит… Да похер. Хотя ноутбук, взамен того, что разбил, я все-таки ей купил. На кровати, в спальне оставил. Благодарности не жду. Как и вообще какой-либо явной реакции. Тая все эти прошедшие дни в принципе придерживается нейтралитета во всем, несмотря на то, что по-прежнему спит в моей постели. Это даже забавляет. Поначалу. Потом… Привычно закапываюсь в работе. Чтоб остатки своих сожранных яростью мозгов сохранить. Но не сегодня. Обещал ведь, что отвезу мать и сына за город, на сборище празднования какой-то там годовщины. Чета Михайловых – Инна и Андрей – от среднестатистической семьи ничем особым не отличается. Гриша кладет отчет по ним на мой стол еще позавчера. С учетом восстановленной хронологии графика их передвижений за последний месяц, ни дамочка, ни ее муж состряпать анализ ДНК и подослать мне никак не могли – это выяснилось в первую очередь. Остальные из окружения Таи… вот и посмотрим, кто там еще имеется. Слепо верить дочери прокурора на слово я точно не собираюсь. А помимо главных виновников торжества, присутствует еще две пары и один отец-одиночка, как и говорила моя будущая жена. А с ними вместе и их дети. В итоге получается три пацана возраста Максима и одна девочка не больше двух лет. Знакомство проходит бурно, в первую очередь, из-за сына. Половину вечера он рассказывает всем обо мне, матери и себе: как хорошо нам всем вместе живется, и какой я вообще замечательный. Да с таким энтузиазмом, что даже я почти верю. Нам с Таей едва ли удается вставить хоть одно предложение на возникающие вопросы. Максим сидит у нее на руках и в красках расписывает всю нашу дальнейшую жизнь на несколько лет вперед. Не забывает пожаловаться и на то, что мы никак не хотим «родить» ему братика. – А вот да, – ловит тему Инна. – Что там у нас с красненькой таблеточкой? – бросает на меня насмешливый взгляд, можно подумать, это хоть как-то меня колеблет. – На учет вставать будем, или пронесло? – возвращает внимание Тае. – Будем. – Пронесло. Звучит одновременно. И если первое – мое, то второе – от той, кому адресован вопрос. Она весь вечер почти не смотрит в мою сторону, по большей части делая вид, что занята исключительно едой и сыном, но стоит ей услышать мое утверждение, как тут же вскидывает взгляд. А в нем… сплошь мрачность. Вот как тут удержаться от очередной подколки? Да, я – мстительная сволочь. И меня до сих пор бесит то, как опрометчиво она сожгла журнал, который я хранил несколько лет. Нет, не потому, что время от времени утираю себе сопли от жалости к своей никчемной жизни, или, глядя на него, страдаю из-за неразделенных чувств к той, чье изображение там было. Чтобы помнить. Другое. Даже самый близкий способен предать. И предаст. Рано или поздно. Нужен всего лишь верный катализатор, мотив и сопутствующие обстоятельства. – Так будете или пронесло? Вместе с вопросом, Юля – чуть полноватая крашеная блондинка с голубыми глазами – бросает поочередно заинтересованный взгляд сперва на меня, затем на Таю. – Нет, – теперь уже единолично отвечает Тая, смотря на меня твердо и непреклонно. – Не будем. – Опять «нет», – тяжко вздыхает Максим. – Так и помру один. Эх… По комнате разносятся смешки. – Не переживай, Макс, – говорит муж Инны Андрей, улыбаясь. – Папка же на твоей стороне. Вдвоем уж уговорите мамку как-нибудь, – подмигивает. – Только ты ее хорошо уговаривай на этот раз, чтоб наверняка, – наставительным тоном обращается мальчишка ко мне, чем снова веселит не только присутствующих, но и меня самого. И только Тая выглядит по-прежнему так, будто желает меня сжечь, как тот же журнал. – Слышала? – комментирую я с невозмутимостью. – Прекращай вредничать. Ты же не хочешь расстраивать ребенка? – А это смотря как уговаривать будешь, – все же выдавливает она из себя с улыбкой. Сказал бы я… Но не при всех же. Точнее, не при Максиме. Ему и адресую последующее: – Вот видишь, она почти согласна, – подмигиваю мальчишке. Добавил бы еще чего-нибудь, слишком уж забавно реагирует его мать, но отвлекаюсь на входящий. На экране светится номер одного из тех, с кем общался в клубе по поводу присланного анализа ДНК. Просто так звонить не станет, так что стоит ответить. – Выйду на пару минут, – сообщаю коротко, поднимаясь на ноги. Успеваю взять трубку еще до того, как абонент задалбывается ждать. Опер в самом деле вспоминает обо мне не просто так. – Я достал нужные записи с камер медицинского центра. Твоя правда, оплачено наличкой, – переходит сразу к основной теме Кузнецов, не скрывая в голосе бахвальства, – за результатом никто не приходил. Отправили курьером. Адрес – левый. Хата сдается посуточно. Хозяйке только наличку давай, ей без разницы, кто там бывает. Но фоторобот по описанию мы составили. Жаль, камеры в медцентре полудохлые, инфа на день, когда образцы на анализ принесли, уже затерта, не восстановить. Та, кто принимала, тоже ни черта не помнит, слишком много людей через нее проходит за день, тем более, что все-таки месяц с лишним прошел с тех пор. Киваю, скривившись. Машинально. Закуриваю. Продажный мент явно не в себе и под кайфом, иначе бы не стал так неосмотрительно палиться, вываливая от и до все свои сомнительные заслуги. – Ясно, – озвучиваю уже вслух. – Пришлю к тебе Семена. Он заберет. Через час примерно. – Заберет, то заберет, – не спорит опер. – А как же причитающееся за мою инициативность? – Расплатится. Тот, о ком я говорю, находится далековато отсюда, поэтому просто отключаюсь, чтобы послать соответствующее сообщение. Почти заканчиваю с ним, но отправить не успеваю. За спиной слышатся торопливые шаги, и мне даже оборачиваться нет никакой необходимости, чтобы знать, кому они принадлежат. – Ты! – хватает меня за локоть и силой разворачивает к себе. – Что ты несешь? – голос почти дрожит от ярости, в глазах то же самое светится. – Какой еще ребенок? Не будет у нас с тобой больше никакого ребенка! Ни сейчас, ни потом! А если я когда-нибудь и решу родить себе еще одного сына, то уж точно не от тебя! Так что прекращай давать Максу ненужную надежду! С ответом не спешу. Сообщение для Семена отправляю. Зажженную, но так и не выкуренную сигарету выбрасываю. Только потом перехватываю вцепившиеся в меня пальчики, поочередно разглядывая один за другим. Не отпускаю. – И от кого же тогда, интересно? – спрашиваю, пока еще ровным тоном, потянув ее на себя ближе. Ярости в ней ничуть не меньше, нежели прежде. Буравит полным злости взглядом, словно дыру выжечь во мне собирается. – Мне всего двадцать три, так что у меня полно времени найти того, от кого решу это сделать, – парирует она язвительным тоном. – Но точно не от тебя. Часть меня прекрасно осознает, она говорит на эмоциях. Пытается задеть? Или просто из вредности? Все-таки это очень глупо, бросаться подобными заявлениями перед тем, кто тебе шею свернуть может за такое. Ну, а то, что я глотать подобное дерьмо не стану, мы с ней давно выяснили. Тогда на что она рассчитывает? К тому же, снова сожженый ею журнал вспоминается. И не только он. – Когда-то я нечто подобное уже наблюдал. Только по факту исполнения, – озвучиваю последнюю мысль вслух. Пальцы сами собой сжимают чужие крепче. Вероятно, слишком сильно. Да только едва ли я сейчас способен концентрироваться на подобных мелочах. А злость во взоре напротив смягчается, меняется на неприкрытое удивление. – Правда считаешь, что я настолько идиот, чтобы допустить такое снова? – продолжаю, склоняясь ниже, почти не оставляя между нами никакой дистанции. – Без моего разрешения ты уже и так никуда не ходишь и ходить не будешь. Стоит тебя еще и к кровати привязать, чтоб уж наверняка? В голубых глазах снова принимается разгораться огонь ярости. – Вот именно! – шипит Тая не хуже рассерженной кошки. – Ты не имеешь никакого права так со мной поступать! Ты мне никто! И то, что когда-то именно ты стал донором для рождения моего сына, не дает тебе никаких прав на подобное обращение! Вообще никаких прав не дает! – дергается в сторону в стремлении избавиться от моей хватки. – Отпусти меня! Сейчас же! – требует следом. И ведь не собирался вестись на ее наивные провокации… Но то самое, что жрет мои мозги на протяжении последней недели и никак не отпускает, нарушая равновесие, снова дает о себе знать. Слишком ярко вспыхивает в голове картинка возможного будущего, где я просто забиваю на ее истерики и облегчаю себе жизнь, покидая это дебильное сборище, которое без того еле терплю – они мне не друзья, не приятели, не родственники и уж тем более не те, ради кого стоило бы распинаться, притворяясь тем, кем я вовсе не являюсь и не буду. В самом деле запереть ее дома. Охраны предостаточно, чтоб отбило желание творить всякие глупости. Работать ей вовсе не обязательно. Как и в принципе существовать в моей жизни. За ребенком и другие присмотреть могут. Раз уж сама не озаботилась выбором подходящей для сына няни, могу и я решить, не такое уж великое дело. Тем более, однажды уже предупреждал на подобный счет. Не хочет – пусть валит на все четыре стороны. Сын останется со мной. При любом раскладе. То и озвучиваю: – Не ори. Если из нас двоих тут и не будет никаких прав, то это как раз у тебя, – возвращаю девчонку в прежнее положение, для надежности фиксируя около себя и второй рукой, обхватив за бедро. – Я уже предупреждал тебя: не хочешь видеть во мне чудовище, не буди его во мне, – отпускаю ее руку и перехватываю за затылок. – Иначе… Прямо сейчас мы отсюда уедем. А потом ты забудешь не только то, как повышать на меня голос, но и всех своих возможных и невозможных друзей в принципе тоже забудешь. Как и забудешь, что такое свобода. Выбора. Слова. И всего остального. Даже о возможности видеть гребанное небо. Мне ведь в самом деле ничего не стоит запереть тебя. В спальне. В доме. Где угодно. И не факт, что рядом с сыном. Или ты уже забыла о том, что твое присутствие рядом с ним – оно вовсе не обязательно? Всего на секунду мои пальцы опять смыкаются слишком сильно, вероятно причиняя ей боль. На этот раз я вспоминаю об этом достаточно быстро. Ослабляю хватку. Ладонь с затылка и вовсе убираю. Нет, не отпускаю. Задеваю указательным пальцем ее губы, веду к уголку рта медленно, сосредотачиваясь на этом своем не хитром действии. Как ни странно, это успокаивает. Нет, не пробуждающееся желание. Ее наказание. – Улыбайся, дочь прокурора. Мило. Тепло. И ласково. Не груби мне, – останавливаюсь у краешка губ и слегка давлю, приподнимая выше, осуществляя то, о чем говорю. – Улыбайся. Даже если ненавидишь меня за все. Презираешь. И мечтаешь перерезать мне горло. Или придушить. Мне плевать. Улыбайся. – Ты ненормальный, – шепчет она, качая головой, а во взоре абсолютное непонимание и растерянность. – Что ты несешь такое? Какая ненависть? Ка… Не договаривает. Дверь дома открывается и на пороге появляется его хозяйка. – Я дико извиняюсь, что помешала вашему воркованию, но ваш сын уже весь извелся. Тая на мгновение прикрывает глаза, а когда вновь смотрит на меня, на ее лице царит спокойствие. Подруге она и впрямь улыбается в полнейшей непринужденности. – Да, прости, мы уже идем, – возвращает внимание мне, глядя уже с ожиданием. – Вот видишь, с лицемерием у тебя все в порядке. Можешь, когда хочешь, – проговариваю тихо, прежде чем отпустить. – Да пошел ты, – произносит также негромко и направляется внутрь. Соблазн прекратить весь этот спектакль и свалить отсюда все еще слишком велик, но я делаю усилие над собой и следую за ней, уговаривая себя тем, что не для нас вся эта поездка, а для сына. Сам Макс вертится, как юла, и наше возвращение ничуть не успокаивает его, а стоит усесться рядом, он и вовсе опрокидывает на меня вишневый компот. Весь когда-то полный стакан. Да до того «удачно», что заливает и футболку и джинсы, которые теперь неприятно липнут к телу. Едва сдерживаю напрашивающееся ругательство. Но как на него злиться? Конечно же, сразу извиняется и виновато пыхтит, глядя на меня исподлобья. – Ничего страшного, скажу водителю, привезет другую одежду, – успокаиваю его, вернув внимание к мобильнику. Правда, так и не успеваю ничего написать. – Зачем? – останавливает меня Инна. – Можно же просто постирать. Тая как раз и займется этим, пока ты отмываешься. У нас прачечная комната рядом с баней. Усмешка на моих губах расплывается сама собой. Куда-куда, а в баню меня точно ни разу не посылали. Даже в метафорическом смысле. Но и не отказываюсь. Хотя телефон остается лежать на краю стола, все же задумываюсь о том, чтобы воспользоваться этим поводом и, наконец, закруглить этот вечерок. А пресловутая баня, она же пристрой к основному дому аж в два этажа, больше похожа на просторную финскую сауну, нежели на привычное понимание подобного определения. Если не ошибаюсь, тут даже отдельная спальня имеется – на том же, втором этаже. Как и вход в прачечную. Именно туда и направляется Тая. – Скажешь, когда можно будет вещи забрать, – говорит, поворачиваясь ко мне спиной. Не отвечаю. Избавляюсь поочередно: футболка, кроссовки, джинсы, затем боксеры. Обувь оставляю на полу. Остальное вручаю ей в руки лично, вынуждая развернуться ко мне лицом. В голубых глазах в первое мгновение мелькает смятение, во второе – взгляд хаотично и заметно жадно скользит по обнаженным участкам моего тела, и только в третье девушка приходит в себя, забирает вещи и фактически сбегает, вызывая очередную насмешку. – Если очень хочется, но что-то мешает, просто избавься от помехи, и все, проблема решится сама собой, – отпускаю едким комментарием ей в спину. Ответом становится громко захлопнувшаяся дверь прачечной. Не зацикливаюсь на этом. Нахожу душевую кабину, которой пользуюсь. Основную часть строения, где раскаленная печь, парилка, венички и прочая сопутствующая дребедень, я игнорирую. Хотя все равно жарковато в любом из помещений. По итогу оборачиваю вокруг бедер полотенце, и даже некоторое время терпеливо жду возвращения той, которая вовсе не думает покидать прачечную и присоединяться ко мне. Сам к ней иду. Тая, прислонившись спиной к стене, стоит напротив стиралки и бездумно вертит в руках свою резинку для волос. – Честно говоря, решил, что ты давно сбежала, – сообщаю, остановившись в открытой двери. – Но не сбежала, – дополняю очевидное. – Что так? – заканчиваю с фальшивой заинтересованностью. – Пользоваться сушкой я умею, кстати, и сам. Не беспомощный. Она странно-горько улыбается. – Я бы может и ушла, но дверь заперта с внешней стороны. Сын и остальные решили, что это весело, – отзывается, не глядя на меня, продолжая пальцами крутить аксессуар. – Так что не надейся, что я именно из-за тебя здесь осталась. Вот уж чего-чего, а подобного ответа точно не жду. Сперва удостоверяюсь в том, что слышу. Дверь, которой мы пользуемся, чтобы попасть внутрь, не открывается. Заперта. Причем, с внешней стороны. А окна тут… не в таком уж и большом количестве. Да и те почти под потолком, скорее форточки, нежели действительно окна. Впрочем, одно все же имеется. То, которое на втором уровне, в небольшой гостевой спальне. Глухое. Хорошо, вентиляция здесь на достойном уровне. Плохо то, что телефона при мне нет. И не узнать, за что нас так, как надолго, и что со всем этим делать. Хотя одна догадка все же находится. – Похоже, мы отсюда не выйдем, пока братика Максу все же не заделаем, – озвучиваю очевидное, возвращаясь к Тае. – Значит, не выйдем, – пожимает плечами. – Считай это помещение нашим склепом. Останавливаюсь в паре шагов от нее. – Вряд ли, – не соглашаюсь с ней. – Мой телефон остался снаружи. Если к утру не выйду на связь, мои ребята не только конкретно этот склеп разнесут, но и все прилежащее и сопутствующее, включая твоих друзей. Так что в твоих же интересах ускорить этот процесс. Не знаю, что именно в моих словах так ее задевает, но реагирует она довольно агрессивно. – А ты можешь хоть раз никому не угрожать? Или без угроз отношения с другими не складываются? – Я не угрожаю. Всего лишь констатирую очевидное. – О не-ет! – тянет язвительно и зло Тая, шагая мне навстречу. – Ты именно что угрожаешь! Каждый раз, стоит чему-либо пойти не так. Или кому-либо не согласиться с тобой. Как сейчас. Как до этого. И раньше. Всегда. Неудивительно, что у тебя нет друзей, а одни наемники и враги, – кривится и берет направление на выход из прачечной. – Раз уж ты все сам можешь, сам и карауль свои вещи. Ловлю ее на полпути. – Ты права. У меня нет друзей. Зато есть враги. Всегда так было. И не важно, как я себя веду. Пробовал разные варианты за все эти годы, так что знаю наверняка. Конкретно тот вариант, кем я являюсь сейчас, срабатывает лучше всего. Так проще. Жить, – произношу, как есть, притягивая ее к себе ближе, со спины. – И вот что мне интересно, – продолжаю негромко, ей на ухо. – Каким именно образом я угрожал тебе ту же гребаную неделю назад, когда ты вдруг решила, что тоже хочешь быть мне врагом, и спалила к чертовой матери то, что принадлежало мне, то, что является частью меня? Заметь, я и тогда ничего тебе не сделал. Хотя мне стоило больших усилий сдержаться и не ответить на эту твою дурацкую выходку. – Это у меня-то выходка дурацкая? – возмущается, поворачиваясь ко мне лицом – У меня? А молиться на фотографию бывшей изо дня в день из года в год не по-дурацки, по-твоему? Да кто еще из нас ненормальный! Звучит, как ревность. Неожиданно. Даже для меня самого. Именно поэтому не спешу с ответом. Сперва с шумом втягиваю в себя побольше воздуха. А то вдруг тут кислорода маловато, неспроста же жарко, и у нас обоих мозг отказывает, вот и несет всякую чушь. Хотя и тогда не отвечаю. Перехватываю мать своего сына удобнее и, игнорируя ее сопротивление, вывожу из прачечной, пересекаю еще парочку смежных помещений, после чего – вверх по лестнице. – С тех пор, как узнал о сыне, веришь или нет, ни разу не вспомнил. До того дня, пока ты сама не вытащила этот журнал, – наконец, нахожусь со словами, вместе с тем разворачивая Таю к себе лицом. – И храню я его не потому, что «молюсь» на свою бывшую. А если ты все равно так считаешь, то значит до сих пор ничего не усвоила обо мне. Отпускаю. Бежать ей все равно некуда. Позади кровать. Путь к двери только через меня. Руки свои освобождаю тоже неспроста. Вместе с последними словами, дергаю за полы клетчатой рубашки, не утруждая себя разбором и сохранностью множества пуговичек, которые банально разлетаются, оторванные. – Ты что творишь? – тут же перехватывает девушка полы поврежденной одежды, отшатываясь от меня подальше. – Я? – переспрашиваю, хотя в ее реакции не нуждаюсь. – Всего лишь упрощаю. Все. Нам обоим, – сам же отвечаю и сокращаю возведенную ею дистанцию. – С джинсами сама справишься, или тоже помочь? – добавляю. – А то у нас до утра не так уж и много времени. Нас же не выпустят, пока мы нашему сыну братика не заделаем. Заодно и ты перестанешь мою бывшую невесту вспоминать. Гораздо чаще, чем я сам это делаю, – заканчиваю уже мрачно. Все-таки, сколько бы времени не прошло с тех пор, а все равно предательство брата режет, как наживую. Девичьи губы округляются в вопросительном «что», невольно отступая от меня на еще один шаг. – Не собираюсь я с тобой никого заделывать! – добавляет уже вслух, сильнее кутаясь в клетчатую ткань. – И бывшую твою я не вспоминаю. Вот еще! Делать мне больше нечего, как о кикиморе этой зеленоволосой думать! Будто у меня других забот нет. Еще один мой шаг вперед, ее – назад. Дальше же некуда. Кровать упирается ей в ноги. Тая закономерно падает на пружинистое ложе, стоит мне склониться над ней. И тогда не оставляю ее в покое. Склоняюсь еще ниже к ней, упираясь одним коленом о край матраса, а сомкнутой в кулак рукой рядом с ее лицом. Так и замираю, несколько секунд разглядывая открытое моему взору алое кружевное белье. – Ты сама себе противоречишь, дочь прокурора, – возвращаю внимание к голубым глазам, в которых сверкает праведное негодование, и не отказываю себе в удовольствии провести сгибом пальцев по краю узорчатого белья. – Если не вспоминаешь, откуда столько тошнотворных деталей в твоей хорошенькой головке тогда берется? Девичье дыхание срывается, хотя она очень старается не поддаваться пробуждающемуся влечению. Но не возмущению. Оно из нее выплескивается почти физически ощутимой волной. – Да на нее один раз достаточно посмотреть, чтобы они возникли! Какая вообще нормальная женщина будет красить волосы в зеленый цвет и раздеваться для предсвадебной фотосессии?! Сперва говорит, потом, чертыхаясь, затыкается. Я не заставляю ее продолжать. Мои пальцы, что касаются края белья, смещаются ниже, задевая мягкий животик, а затем еще ниже, поддевая пуговицу джинс. А ответ всплывает сам собой. – Это не она. Не сама. Брат ей отомстил так. Подлил зеленку в шампунь. За то, что она его новый джип пакостными словечками расписала, – вырывается из меня, вместе с воспоминанием давнего прошлого. Блядь! Утыкаюсь лбом в ее лоб. Заново глубоко вдыхаю, собирая всю свою выдержку. Медлю еще секунду. Только потом нахожу в себе силы перестать давить на нее. Откатываюсь на спину, уставившись в потолок. И на самого давит. Возможно, гораздо сильнее, чем рассчитываю или могу игнорировать. Повисшую тишину нарушает шевеление Таи, которая, чуть помедлив, усаживается рядом. – Расскажешь? – просит тихонько. – Зачем? – перевожу взгляд с потолка на полураздетую девушку, в чьих глазах полно сожаления и участия – всего того, от чего меня самого тошнит. – Чтобы ты меня потом пожалела? А потом утешила благотворительным сексом? – заставляю себя усмехнуться, вернув безразличный вид. За ним хорошо прячется все ненужное. Всегда так было. – Боже, какой же ты все-таки невыносимый тип, – вздыхает она, собираясь слезть с кровати и уйти. Для этого ей приходится перелезть через меня. Подумать об этом не успеваю, а руки сами собой смыкаются на девичьих бедрах, усадив на себя сверху. И да, мать его, про благотворительный секс я не просто так упоминаю, ибо возникший стояк упирается аккурат между ее ног. – Ты знала, с кем связываешься, – выдыхаю тяжело. – И если честно, я не совсем понимаю, с чего бы вдруг такие перемены. Поначалу ты вроде как все поняла и приняла, – прищуриваюсь, разглядывая ее по-новой. – Устала притворяться? – предполагаю. Даже почти обидно, насколько быстро устала… – Ага. Устала, – впивается ноготками в мои запястья Тая, в безуспешной попытке слезть с меня. – Быть бессловесным приложением к тебе, пока ты ночами по всяким клубам шастаешь в сопровождении десятка шлюх, – опять дергается в сторону. И опять я ей не позволяю. – Звучит, как ревность, – отзываюсь задумчиво. Реально задумываюсь. О степени возможно живущего в ней обозначенного мной чувства. Все мы, так или иначе, собственники. Если не пресловутую любовь, так гордость и самолюбие задевает. – Да вот еще! – излишне ярко реагирует Тая на мое заявление, тем самым подтверждая мои догадки. – Ревнуют любимых, а ты в эту категорию не входишь! И вообще… Если твоими словами, ты тогда тоже, получается, меня ревнуешь? – прищуривается. Усмехаюсь. – Разве я тебе не объяснил свою точку зрения насчет того очкарика? – припоминаю ветеринара и произошедшее с ним. – Как и сказал тебе недавно, если тебе что-то мешает, просто избавься от этого. Станет гораздо проще, – припоминаю и свои слова. – К примеру, если тебя так заботит тема возможных шлюх, могла бы просто позвонить и спросить, где я и с кем. А если так припекло, могла бы прийти и удостовериться, я тебе не запрещал. И хотя да, шлюхи там были, но они не мои. Тех, с кем я встречался. Иногда так случается, что собеседников особо выбирать не приходится. Не то чтобы я ей в самом деле позволил присутствовать при разговоре, но дождаться окончания, в поле зрения – вполне. Тая отвечает не сразу. Сперва внимательно, долго и пристально изучает мое лицо. – Значит, мне можно присутствовать на всех твоих последующих сделках? – спрашивает и сама же отвечает: – Договорились! А с очкариком тем у меня между прочим и в мыслях не было что-то затевать, – добавляет язвительно. – Но ты набросился на него, как ненормальный ревнивый Отелло! Так что нечего меня обвинять в том, в чем сам грешен! Ненормальный – тут не спорю. Слишком часто меня поглощает ярость, такая уж у нас семейная черта, плюс поганый характер. Хотя получил очкарик не из-за моей вероятной ревности, скорее для того, чтобы чуял границы дозволенного. Но и хрен с ним… Если не догоняет, не вижу смысла повторять дважды. – И кто кому сейчас угрожает? – бросаю с очередной насмешкой. – С кем поведешься, – философским тоном отвечает девушка. – Так тебе и надо, – заканчиваю известную фразу. – Да-да, я помню, – киваю своим же словам и сдавливаю хватку на ее бедрах крепче, вжимая в себя плотнее. Ее ноготки тоже сильнее впиваются в кожу моих запястий, наверняка оставляя отметины. С губ срывается шумный выдох, прежде чем она берет эмоции обратно под контроль и расслабляет хватку. – Это хорошо, – кивает с виду безразлично. – Заодно не забывай себе напоминать о том, что ты не страдаешь некрофилией. Потому что это была ни разу не шутка, – отпускает мои руки и перекладывает свои ладони мне на грудь, склоняясь ближе. – Так что радуйся, что я не стала искать тебя той ночью, – произносит уже вкрадчиво. – Тем более сам сказал, что, если мне что-то мешает, нужно просто избавиться от этого и станет гораздо проще. Хороший девиз, мне нравится. Если меня и удивляет ее высказывание, то стараюсь не подать вида. Как и копаться в вероятности содержащейся в нем правоты тоже не собираюсь. Обломно. Вот так, как есть сейчас, довольно хорошо, чтобы все портить. И не то чтоб я реально собираюсь старательно озаботиться темой еще одного наследника своей империи, но… – Раздевайся, – далеко не просьба с моей стороны. – Нет, – тут же отстраняется она, выпрямляясь на мне, но слезть не пытается. – Сперва мы еще кое-что проясним с тобой, – напрягается всем телом и даже в тоне слышится то же самое. – По поводу моего заточения. Ничего лестного в мои мысли не лезет на такое неповиновение с ее стороны, поэтому ничего не говорю, лишь вопросительно приподнимаю бровь в ожидании продолжения. – Я не собираюсь сидеть взаперти. Как и спрашивать разрешения о походе с ребенком на тот же каток или в театр. Ты сам говорил об обоюдном доверии. Но какое может быть между нами доверие, как и все остальное, если ты начинаешь запрещать мне все по самому малейшему поводу? – То есть благотворительного секса, как и спасительного, в целях избавления от заточения, все-таки не будет, – ворчу, поднимаясь и усаживаясь на постели удобнее. Так и не отпускаю ее. Наоборот. Хочу, чтобы она была максимально близко, и хорошенько прочувствовала все то, что она услышит в дальнейшем: – Если ты все еще считаешь, что мое обещание запереть тебя – это просто угроза, то советую подумать над этим лучше и начать воспринимать иначе. Это не угроза. И даже не обещание. Это то, о чем я постоянно думаю каждый раз, когда ты пробуждаешь во мне не самые мои лучшие эмоции. Просто потому, что это самый легкий вариант. И самый безболезненный. Для нас обоих. Да, я такой. Ненормальный, как ты сама заметила. Как хочешь, называй. Правды это не изменит. Как и говорил, ты прекрасно знала, с кем связываешься, – произношу предельно медленно, оставляя ей время на осмысление. – И да, мое доверие к тебе проявляется именно таким образом. Когда ты безоговорочно подчиняешься. Не оставляя и шанса на то, чтобы я мог в тебе сомневаться. Потому что если вдруг такое случится, будет больно, Тая. Очень больно. Не мне. Тебе. Потому что я это уже проходил. И прекрасно знаю, на что я способен в порыве своего помешательства. Я не могу это контролировать. Не получается. А если и случается, то крайне редко. Ты реально хочешь испытывать судьбу каждый раз, живя со мной, как на пороховой бочке? Пока еще я тебя не запирал. Реально. Нигде. Если хочешь чего-либо в этой жизни, я дам тебе это. Я. Никто другой. И в твоих же интересах, чтоб так и оставалось всегда. Потому что если вдруг случится иначе, то твой домашний арест будет только началом. Всего того, что я могу с тобой сделать. Или ты все еще сомневаешься в том, почему твой папочка столь рьяно пытался защитить тебя от меня? – придвигаюсь еще ближе, к ее губам. – Тут он, блядь, безоговорочно прав. Самое худшее, что могло случиться в твоей жизни – это я. Да, временами я могу притворяться другим. Милым, добрым и в чем-то хорошим. Но это ни хера не правда. А истина – это то, что во мне сидит то самое чудовище, которые ты упорно не хочешь видеть, и которое я еле сдерживаю, чтобы не сломать тебя. Потому что мой сын не должен видеть свою мать безвольной куклой. Вот оно – мое доверие к тебе. Максимальное. Из всего того, на которое я способен. Так что еще раз хорошенько подумай, дочь прокурора, прежде чем ответить мне дальше. Нужна ли тебе в самом деле эта гребанная иллюзия свободы, или ты, наконец, перестанешь лицемерить и себе, и мне, и просто сдашься? Потому что нихера никакой свободы у тебя нет. Ее не стало еще в тот момент, когда ты легла под меня впервые и позволила дать жизнь тому, что является неотъемлемой частью меня. Вот такой он – мой мир. И в нем именно такие правила. Других нет. И не будет. Ты в него уже вошла. А покинуть его ты сможешь только оставив все то, что принадлежит мне. Я достаточно понятно объясняю? Тая слушает внимательно. Еще усерднее думает. Недолго. Лежащие на моей груди ладони скользят по ней к животу, замирая у края полотенца, в то время как в голубых глазах напряжение сменяется задумчивостью, а затем и вовсе… любопытством? Да, наверное, оно самое, как ни странно. – Я поняла, – отвечает на удивление спокойно, слегка покусывая губы. – Давай попробуем. С тобой. Настоящим. Без лицемерия. Не обещаю, что я буду всегда и во всем безмолвно послушной, но и твое притворство мне тоже не нужно. Ни хера ты не поняла, дочь прокурора… Раз уж после всего, что я тебе сказал, все равно пытаешься видеть и знать меня настоящего. Ни один здравый человек не возжелает подобного. Даже я сам себя порой знать не хочу. Но то про себя… Вслух: – Ты сама этого захотела. А от прикрывающей алое белье рубашки мы все-таки избавляемся. Как и от остального, включая само белье. И минуты не проходит, как она призывно прогибается в моих руках, с тихими стонами кусая губы каждый раз, пока я снова и снова вторгаюсь в податливое тело. Она горячая, тугая и пиздец какая узкая до сих пор. Вызывает во мне бешеное желание двигаться в ней, до потемнения в глазах, пока не сдохну. Не отказываю в этом. Ни себе. Ни ей. Беру ее глубоко и, вероятно, слишком грубо. Но ведь сама же хотела. Пусть получает. Меня. Всего. Надеюсь, выдержит.