Глава 12

Марина

Тишина, оставшаяся после ухода комиссии, оглушает. Она густая, тягучая, как сироп. Я сижу на диване, всё ещё не в силах осознать, что только что произошло. Данил прижимается ко мне, его маленькое тельце дрожит.

– Они больше не придут, мамочка? – шепчет он, зарывшись лицом в мою шею.

– Нет, солнышко, не придут, – глажу его по голове и смотрю на Клима.

Он стоит у окна, спиной к нам. Широкие плечи напряжены, кулаки сжаты. Рядом, на подоконнике, стоит машинка Данила. Он только что разобрался с угрозой с такой лёгкостью, что у меня закружилась голова. Но со словами сына не справился или решает, как поступить лучше. Я не стану влезать. Пусть идёт всё неспешно. Шаг за шагом. У Клима стальные нервы. Он как утёс в бушующем море. В нём успокаивающая сила, но в то же время пугающая. Не дай Бог попасть в разряд его врагов.

– Мамочка, я в свою комнату. – Даня не любит чужих людей. Вряд ли он поверил в признание Клима. Не давлю. Ему нужно время, иначе замкнётся.

– А я… я пока приготовлю ужин, – говорю, поднимаясь. Мне нужно заняться хоть чем-то, чтобы не сойти с ума от взрывоопасной смеси чувств – облегчения, страха и чего-то ещё, тёплого, трепетного, что начало прорастать сквозь толщу старой боли.

– Позволь мне помочь, – Клим поворачивается. Лицо усталое, но взгляд ясный.

– Нет, ты… ты и так сделал достаточно. Отдохни.

– Марина, пожалуйста, – в тихом голосе слышится просьба, почти как мольба. – Позволь мне быть здесь. Не как гостю. Позволь… помочь.

Я замираю. И киваю.

Мы вместе идём на кухню. В тесном пространстве крошечного помещения его мощное тело кажется ещё больше. Он вешает на спинку стула пиджак. Закатывает рубашку до локтей. У меня перехватывает дыхание. Он здесь. Рядом. В моей скромной, бедной кухне. Но не смотрит на мебель свысока.

Я ставлю воду для макарон, режу овощи для салата. Он молча берёт вторую разделочную доску и нож. Начинает чистить лук точными, уверенными движениями. Мы не говорим. Тишина между нами уже не неловкая, а наполненная. Наполненная тем, что мы не решаемся сказать вслух.

Данил, успокоившись, садится смотреть мультики в зале. Мы остаёмся одни.

– Спасибо, – наконец говорю я, нарушая молчание. – То, что ты сделал… Я не знаю, что бы я без тебя…

– Не благодари, – он режет лук тонкими полукольцами, не глядя на меня. – Я просто исправляю последствия своей ошибки. Собственной глупости.

– Это была не твоя ошибка, Клим. Это была ловушка.

– Часть ловушки – моя, – он откладывает нож и поворачивается ко мне, облокачиваясь о столешницу. Серые глаза серьёзны. – Моя трусость. Моё нежелание разбираться, верить. Я увидел «доказательство» и сбежал. Самый простой путь. Я не заслуживаю прощения, Марина.

Его слова ранят своей откровенностью. В них нет попытки обелить себя, оправдаться. Только констатация горького факта.

– Не знаю, смогу ли я тебя простить, – признаюсь, отворачиваясь к плите, чтобы скрыть дрожь в руках. – Слишком много боли. Слишком много лет между нами.

– Я понимаю, – он кивает. – И не прошу принимать решение прямо сейчас. Я прошу дать мне шанс.

Я смотрю на него.

– Шанс?

– Шанс доказать. Не словами. Поступками. День за днём. Минута за минутой. Что я другой. Что не сбегу. Я смогу быть… – он делает паузу, и его голос смягчается, – …тем, кем должен был стать тогда. Отцом для Дани. И… – он замолкает, не решаясь договорить.

Сердце стучит, отдаваясь ударами в горле. Воздух на кухне становится густым, сладким,в то же время опасным.

– И?.. – выдыхаю я, замирая от тайной надежды.

– И мужчиной рядом с тобой, – заканчивает он тихо. – Если ты позволишь. Я не буду давить. Не буду требовать. Я буду присутствовать, здесь, в Рязани. И буду ждать.

Он говорит без привычной властности, без напора. Смиренно. И в этой новой для него роли столько силы, что лёд вокруг моего сердца с треском даёт первую трещину.

Я выключаю огонь под кастрюлей. Поворачиваюсь к нему. Мы стоим друг напротив друга в тесной кухне, и расстояние между нами внезапно кажется огромной пропастью и одновременно – ничем.

– Я так тебя ненавидела, – шепчу, и слёзы снова подступают к глазам. Но на этот раз не слёзы отчаяния. Это слёзы освобождения. – Все эти годы ненависть была единственным, что держало меня на плаву. А теперь я не знаю, что чувствую.

Слежу сквозь слёзы за каждым его движением.

– Я знаю, – Клим делает шаг ко мне.

Расплывающаяся перед глазами рука поднимается. Он медленно, давая возможность отстраниться, касается пальцами моей щеки. Смахивает слезу. Нежное, осторожное прикосновение обжигает. Словно загипнотизированная, смотрю, как он слизывает остатки жидкой соли с кончиков пальцев. Глубокий голос наполнен бархатными нотками. Совсем, как когда-то…

Сердце в груди стучит набатом, предрекая моё падение. Уверена, он знает, как его слова действуют на меня.

– Я приму любое твоё чувство. Даже если это снова будет ненависть.

Последняя фраза пробивает стенку холодности.

Я закрываю глаза, прижимаюсь щекой к его ладони. Она большая, тёплая, шершавая. Рука, которая может и уничтожить, и защитить. Рука, которую я когда-то так хорошо знала.

– Я боюсь, – признаюсь чуть слышно.

– Я тоже, – его голос совсем близко.

С трудом размыкаю тяжёлые веки. Он смотрит на меня с такой тоской, с такой надеждой, что у меня перехватывает дыхание. Годы обиды, боли, недоверия – всё рушится под напором этой одной, простой правды. Мы оба боимся. Мы оба сломлены. И оба хотим одного и того же.

Я поднимаюсь на цыпочки. Он замирает, не дыша. Позволяет мне действовать.

Наши губы встречаются.

Это не тот страстный, стремительный поцелуй из нашего прошлого. Он горько-сладкий. Нежный. Осторожный. В нём – прощание с тем, что мы потеряли. И приветствие тому, что, возможно, сможем построить заново. В нём – соль моих слёз и обещание его слов.

Мы целуемся медленно, словно боясь спугнуть хрупкий миг. Сильные руки осторожно обнимают меня, прижимают к твёрдой, надёжной груди. Я чувствую его тепло, его запах – дорогой одеколон и что-то неуловимо родное, то, что жило в моей памяти все эти годы. Горячая спираль сворачивается внизу живота, вызывая сладостное томление.

Мы разрываем поцелуй, чтобы перевести дыхание, Клим не отпускает меня. Придерживает руками, чтобы я не упала. Прижимает мой лоб к своим губам с величайшей нежностью.

– Я так по тебе скучал, – шепчет он срывающимся голосом. – Каждый день. Каждую секунду.

Мысли путаются. Я не отвечаю, не в силах произнести даже слова. Позволяю новому, хрупкому чувству заполнить меня, отогревая озябшую душу.

Коленки дрожат. Отпусти меня Клим, и рухну к его ногам в прямом и переносном смысле.

В этот момент в зале раздаётся весёлый саундтрек из мультика. Реальность возвращается с пугающей скоростью.

Мы медленно отпускаем друг друга. Между нами повисает понимание того, что только что произошло. Мы пересекли черту. Возврата нет.

– Мам, а когда ужин? Я проголодался! – кричит Данил.

– Сейчас, родной! – откликаюсь сиплым, непривычно счастливым голосом.

Я смотрю на Клима. Он смотрит на меня. В серых глазах я вижу то же смятение, ту же надежду, что у меня.

Но за его спиной, в кармане брендового пиджака, лежит смартфон. Я помню, как он вздрогнул, получив последнее сообщение. Как его лицо на мгновение стало каменным.

Клим скрывает что-то серьёзное. Хочу ему верить и в то же время боюсь.

Наш поцелуй, этот прорыв доверия, настолько же хрупкий, как первый лёд. И под ним может скрываться новая, ещё более глубокая пропасть.