Глава 11

Женя. Заканчиваю операцию. Плановая лапароскопия, удаляем кисты яичника. Ничего сложного. Пациентка под общим наркозом, от меня и команды требуется лишь сосредоточенность. Для гинеколога это рутинная процедура, но я всё равно держу концентрацию на пределе. Любое неосторожное движение, любая мелочь – и последствия могут быть необратимыми. Это слишком большая ответственность, чтобы позволить себе ошибиться, даже если всё кажется простым и отточенным до автоматизма. – Порт-иглу, пожалуйста, – не поднимая головы, вытягиваю руку. Ввожу инструмент через небольшой разрез в брюшной полости. – Подаю углекислый газ, чтобы приподнять брюшную стенку и улучшить обзор. Направляю камеру, обследуя внутренности. На мониторе появляется увеличенное изображение яичника с кистой. Попалась! Тебя-то я и искала. – Зажим. Фиксирую. Отделяю кисту от здоровых тканей. Мои руки двигаются плавно, будто подчиняясь не сознанию, а инстинктам. – Коагулятор. Прижигаю сосудики, останавливая небольшие кровотечения. После удаления кисты осматриваю рабочее поле ещё раз, и, убедившись, что всё в порядке, откладываю инструмент в лоток. Операция длится не больше часа, но для меня она – словно бесконечность. Секунда за секундой я стараюсь удерживать мысли в границах этой стерильной комнаты, отгоняя призраков прошлого и напряжение, связанное с их присутствием. – Зашиваем, – делаю шаг назад от стола. Дальше тут без меня справятся. Покидаю операционный блок, стягиваю перчатки и халат. Сегодня было четыре операции подряд, и, несмотря на их простоту, чувствую я себя так, словно провела двое суток на ногах. Голова тяжёлая, в висках долбит, руки ватные. Бросаю взгляд на часы: вечер уже, скоро домой, а мне ещё нужно разгрести истории болезни и написать несколько отчётов. Бюрократия… Терпеть не могу бумажки. Иногда мне кажется, что я больше пишу, чем пациентов лечу. Устала… И постоянное присутствие Богдана рядом не идёт на пользу моей нервной системе. Это не просто стресс, это настоящая бомба замедленного действия. Я знаю, что мне нельзя волноваться, нельзя поддаваться эмоциям, но именно это Богдан и делает – вытягивает из меня нервы, как изношенные струны. Каждый раз, когда он оказывается рядом, сердце разгоняется до таких скоростей, что я всерьёз переживаю – как бы оно не вырвалось из груди. Мне нельзя допустить отката. Я не могу позволить, чтобы болезнь вернулась. Не хочу снова переживать тот ужас, когда тело, которому ты доверяешь, вдруг предаёт тебя самым подлым образом. Больничные коридоры тянут холодом. Флуоресцентный свет придаёт всему вокруг блеклую стерильность. Иногда мне кажется, что больница – это не просто место, это состояние. Пространство между жизнью и смертью, где границы размыты, а воздух пропитан ожиданием. Захожу в сестринскую. Наливаю себе растворимый кофе и открываю шкаф – у Расула всегда припрятаны какие-нибудь сладости, и… О, да. Нахожу пачку вафель с лимонной начинкой. Я не питаю особой тяги к сладкому, но сейчас хочется чего-то… Пусть даже невкусных лимонных вафель. – Фу, – тихо кривлюсь, но всё равно открываю упаковку. Сажусь на диван с чашкой кофе. Медленно пью, уставившись в стену. Глоток. Горечь разливается на языке, будоража рецепторы. Моё внимание медленно рассеивается, взгляд устремляется в пустоту. На секунду я позволяю себе забыть обо всём – о пациентах, о коллегах, о Богдане. Но эта иллюзия покоя длится недолго. Секунду спустя меня накрывает знакомое чувство страха и тревоги, которые я так хорошо помню. Я вспоминаю, как узнала о своей болезни. Сколько тогда было боли и отчаяния. Как долго я пыталась понять, почему это случилось. Я ведь не курила, очень редко употребляла алкоголь, занималась спортом. Всё делала «правильно». И всё же… Никто не готовит тебя к тому, что однажды ты услышишь это страшное слово. Оно ломает тебя, растягивает на нити, оставляет только два вопроса: «за что?» и «почему именно я?» Вспоминать это – всё равно, что снимать старую корку с поджившей раны. Но я помню. Каждый тот день. Страх, бесконечные анализы, процедуры, химиотерапия. Моя рука машинально тянется к вафлям. Вкус лимонной начинки кажется приторным и искусственным, будто сделанным из пластика. Морщусь, но всё равно ем. На секунду мне становится смешно: сколько мы, врачи, талдычим пациентам о правильном питании, о вреде сахара – а сами едим то, что найдём. Эти вафли – олицетворение всех тех компромиссов, на которые мы идём, чтобы просто протянуть очередной день. Кофе и вафли расслабиться не помогают. Так и не допив, выплескиваю остатки кофе в раковину, мою кружку и отхожу к окну. Темно уже. Луна сегодня полная, яркая, похожа на головку сыра… Дверь резко открывается, и я вздрагиваю. Богдан, держа подмышкой папку с какими-то документами, заходит размашистым шагом, но на полпути останавливается. Сдавленно что-то бормочет себе под нос при виде меня и дёргается, чтобы развернуться. Но я останавливаю его. – Нет. Оставайся. Я уже ухожу. Он пожимает плечами и проходит к столу. Наливает себе кофе. Молчит. Смотрю на его широкую спину. На тугие и крепкие мышцы предплечья, увитые венами. Наверное, в зал ходит, думаю отстранённо. Повезло его новой женщине. Надеюсь, она не такая тупица, как я, и своего счастья не упустит. Да что я в конце концов, тварь дрожащая? Девчонка какая, чтобы за ним носиться? Бессознательное требует позакрывать к чёртовой бабушке все гештальты, мешающие спокойно спать. И этот мой внутренний голос громче, чем все доводы разума. Богдан медленно размешивает сахар в своём кофе. Я делаю нерешительный шаг к нему. Мне кажется, задыхаюсь. Но я должна. Я просто должна сказать ему правду. А дальше – пусть он делает с этим, что хочет. Выдыхаю, пытаясь мобилизовать все свои внутренние ресурсы. – Богдан? Не отвечает. Лишь чуть поворачивает голову, обозначая, что слушает. – Я хочу поговорить. Он хмурится, взгляд становится тяжелее. Его пальцы с силой смыкаются на несчастном стакане с кофе. – О чём? – О том, что между нами тогда произошло. – А ты уверена, что мне это интересно? Голос колкий. В нём столько безразличия, что становится почти физически больно, но я не отступаю. Если не скажу сейчас то, возможно, ещё не скоро наберусь храбрости. – Мне нужно, чтобы ты выслушал. Просто выслушал. Это не займёт много времени. Он с интересом поворачивается. Молчит. Ждёт. – Я знаю, что ты ненавидишь меня за то, что я сделала… Я знаю, что причинила тебе очень много боли. Но всё было не так, как тебе кажется. Уголки его губ едва заметно приподнимаются, но это скорее усмешка, чем улыбка. – Если ты приготовила какие-то отмазки, не утруждайся. Мне они без надобности. – И всё же. Я хочу, чтобы ты выслушал. Богдан лишь вздёргивает с вызовом брови, мол, валяй, слушаю. Снова выдыхаю – неровно, сбивчиво. – Богдан… Я болела. Он фыркает, качает головой и снова возвращается к своему кофе, словно разочарован в моей изобретательности и ждал чего-то более фееричного. – Нет, ты не понимаешь. Я болела серьёзно. Онкология. И… Я собиралась рассказать тебе в тот день, когда ты узнал о стажировке, но… Богдан резко поворачивается, приваливается бедром к столу. Складывает руки на груди и прищуривает один глаз, оценивающе меня рассматривая. – Ну? Расскажи. Мне очень интересно, правда. Слушай, ты заболела до того, как решила лечь под другого? Или после? Хронология, честно говоря, мутная. Я немного запутался. Удар. Прямо в сердце. Слова Богдана сочатся токсичным ядом. Так остро и больно, что внутри всё рвётся на лоскуты. Я опускаю взгляд на свои сцепленные в замок пальцы. Сжимаю их до боли и побелевших костяшек, чтобы они не дрожали и не выдавали моего волнения. – Ты мне совсем не веришь? Он равнодушно пожимает плечами. – Почему же. Верю. Болела – значит болела. Мужик – значит мужик. Только мне теперь абсолютно наплевать. Всё, чем ты занималась эти три года… – Он делает паузу. – Наплевать. Так что можешь сходить ещё полечиться. Или ещё потрахаться. Тут уж сама выбирай. Гнев и злость взрываются, как нарывающий гнойник. – Да пошёл ты! – Шиплю и прохожу мимо, тараня его плечом. Но… Богдан резко хватает меня за предплечье, заставляя остановиться. Его пальцы впиваются в кожу, дыхание горячее и прерывистое. Мы оба дышим тяжело, будто после долгого боя на ринге. – Прошло три года, Богдан, – выдавливаю через стиснутые зубы. – Три года! – Вот именно! – Чуть встряхивает меня. – Женя, я три года ждал хоть какого-то объяснения! Хоть слова! А теперь ты приходишь и говоришь мне эту… Эту чушь! И ждёшь, что я в неё поверю?! Мой подбородок предательски дрожит. Глаза становятся влажными, и я задираю голову к потолку, чтобы не дать ни одной слезинке пролиться на щёки. – Неужели твоя ненависть совсем не угасла? Он смотрит на меня долгим немигающим взглядом, полным чего-то необъяснимо тёмного. – Нет, Жень. Не угасла. Когда ты находишь в мужчине уязвимость, не нужно в неё давить. Иначе рискуешь извлечь что-то крайне неожиданное. Я был дураком, потому что позволил себе так любить. Безусловно, самоотверженно, искренне. А ты… – Его голос становится всё громче, но я слышу в нём не только злость. Под слоями ярости проскальзывает что-то ещё – боль, горечь, обида. – Ты просто танком пропёрлась по моим чувствам. Не надо теперь сказок. Не надо пытаться наладить со мной контакт. У нас с тобой всё. Здесь и сейчас ставим точку. Навсегда. И в прошлое больше не лезем. Мне в этой грязи копаться не доставляет. Он резко отпускает меня. По инерции отшагиваю назад, напарываясь на спинку дивана. Богдан же, бросив нетронутый кофе, идёт к входной двери. Оборачивается. – За одно лишь спасибо тебе – научила меня тому, что женщинам доверять нельзя. Отличная вакцина. Её бы в массы продвигать. Дверь хлопает. Зажмуриваюсь. Ну что, полегчало, Титова?..