Глава 26

Женя. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Ровно столько длится уже наша незримая конфронтация с Богданом. Я никогда не считала себя особенно сентиментальной. Вечно занятая работой, не обременённая романтическими иллюзиями, я не тот человек, который отсчитывает часы и дни с момента последнего разговора. Но вот сейчас я сижу в кабинете, перебираю карточки пациентов, а в голове только одно: он больше не смотрит на меня. Вообще. Не мимо, не сквозь, не задерживает взгляд на секунду дольше положенного. Будто между нами ничего не было. И во мне раненым зверем воет та часть, которая так отчаянно ждёт его взгляда. Он не написал мне за всё это время ни строчки. Сегодня мы даже не пересекались… Хотя нет – пару раз мельком, но он даже не посмотрел в мою сторону. Или я сама отвела взгляд, не давая ему шанса? Глупо, но внутри что-то неприятно сжимается от этого молчаливого отчуждения. Я сама этого хотела, да? Держать дистанцию, пока не улягутся сплетни. Чтобы не подбрасывать дров в этот костёр, который так радостно раздувают злопыхатели за моей спиной. Пока вокруг ползут эти слухи, пока Таня со своим вечно недовольным лицом кидает реплики с ядом, пока медсёстры обмениваются понимающими взглядами, стоит мне пройти мимо… Я сама старалась не попадаться ему на глаза. Но, чёрт возьми, почему же это так больно? Я не хочу, чтобы кто-то думал, что я с Богданом ради карьеры. Но разве он не прав? Разве я не должна была сказать правду? Честно ответить тогда в сестринской: «Да, мы вместе» – и посмотреть, как Таня захлёбывается собственной злостью. Вместо этого я сказала сухое «нет». Потому что мне не плевать на эти сплетни? Дело только в этом? Нет. Просто я боюсь. Сжимаю в пальцах шариковую ручку так, что её пластиковый корпус жалобно поскрипывает. Я себя боюсь. Своих чувств. Ведь если скажу вслух, что мы вместе, значит, сделаю наши отношения реальными, вынесу их в новую плоскость. А это страшно. Я уже знаю, каково это – когда что-то хорошее становится твоей уязвимостью. Когда ты теряешь себя в человеке, растворяешься в нём, а потом остаёшься ни с чем. Когда вместо воспоминаний остаётся только пустота. Я боюсь, что если позволю себе… То однажды окажусь там же, где уже была. Только на этот раз я точно не выдержу. Теперь между нами снова выросла стена молчаливого недопонимания. Богдан Ларионов, который всегда говорит прямо, который требует того же от меня, в этот раз не сказал ничего… И, наверное, это хуже всего. На глаза попадается карта Марины. Меня подбрасывает внутренне, нервный тремор расползается по телу. Это ещё один вопрос, не терпящий отлагательств. Я и так долго тянула в надежде, что Марина одумается и согласится лечь на операцию, однако она решительно стоит на своём и отчаянно упирается, низводя все мои аргументированные доводы до уровня пыли. Встаю из-за стола и, прихватив с собой карту пациентки, иду к Медведеву. Дверь в его кабинет закрыта, но я не стучусь сразу – собираюсь с мыслями, делаю пару глубоких вдохов, считаю до трёх. Соваться к нему без моральной подготовки – как выходить в ливень без зонта. Но откладывать тоже больше нельзя. Стучусь. – Войдите, – раздаётся неторопливое. Олег Викторович сидит за столом, низко склонившись над стопкой документов. Не поднимая головы, так, словно только меня и ждал, кивает на кресло. – Проходи, Женя. Глаза у него на макушке что ли? Хотя я ничему уже не удивляюсь, Медведеву по долгу службы положено быть немного медиумом. Сажусь и осторожно подсовываю ему под нос историю болезни. – Олег Викторович, я насчёт Марины Фроловой. Он приподнимает бровь. – Это та, что с опухолью яичника? – Да, хочу обсудить её случай. Медведев сгребает карту. Намётанным взглядом пробегается по страницам, снимкам и биохимии крови. Неудовлетворенно качает головой. – А что тут обсуждать? – Захлопывает карту, возвращая её на край стола. – Надо класть и как можно скорее. – В этом и проблема. Пациентка отказывается от госпитализации и операции, пока мы не гарантируем ей сохранение детородных органов. Медведев откидывается на спинку кресла, смотрит на меня с долей раздражения. Закладывает серьёзно руки на груди. – Мы врачи, Женя, а не продавцы холодильников. Гарантий не даём, особенно в таких серьёзных случаях. – Я прекрасно это знаю, но Марина настроена категорично. Она не подпишет согласие, если мы предложим только радикальную гистерэктомию. – Нет, она отказывается потому, что ты плохо донесла до неё всю серьёзность рисков. Гнев вспыхивает внутри, но я его подавляю. – Я донесла. Подробно. Не раз. Она всё понимает, однако настаивает на сохранении матки. – И ты поддерживаешь это безумие? – В голосе Медведева появляется сталь. – Я считаю, что у неё есть шанс. – Шанс на что? На рецидив? На ухудшение прогноза? – На то, чтобы остаться женщиной в полном смысле этого слова. Он устало и со вздохом потирает переносицу. – Женя, а давай без эмоций? Это саркома. Агрессивная, с большим риском рецидива и высокой степенью малигнизации. Мы уберём матку, дадим ей лучшие шансы на выживание. Всё остальное – глупые иллюзии. – Или возможность! Возможность сохранить детородные органы, если подойти к операции иначе! – Если ты начнёшь «щадить» её репродуктивную систему, то получишь рецидив в течении года. Ты готова взять на себя такую ответственность? – Я уже взяла. – Ты врач, или мечтательница? Твоя задача – спасти пациентку, а не её гипотетическую возможность стать матерью. К тому же, ни один идиот не возьмётся за такую операцию. – А если возьмётся? Я найду хирурга, который сможет отделить пояснично-крестцовое нервное сплетение, сама займусь органами малого таза. Это можно сделать! Можно рискнуть. – И кто же согласится на такую авантюру? Ларионов? Так у него хватит мозгов, чтобы не лезть в это дело. А у тех, у кого мозгов не хватит – недостаточно навыков, чтобы провести такую сложную операцию. – Я могу уговорить его. Он согласится, я уверена! Медведев смотрит на меня долго, с прищуром. Молчит. Взвешивает что-то в своей посеребренной седыми волосами голове, и во мне вспыхивает надежда, что он даст мне добро. Однако, надежда эта быстро гаснет, как только Медведев открывает рот. – Не будь дурой, Женя, – с горечью. – Ещё раз поговори с этой Мариной и скажи, что у неё нет выбора. – Но Олег Викторович… – Без «но»! – Рычит, теряя остатки терпения. – Всё, разговор окончен! Иди, займись лучше чем-нибудь полезным! И поговори со своей пациенткой нор-р-рмально! А то устроили тут аттракцион невиданной щедрости! Мы – врачи, а не добрые волшебные феи! Ты уяснила, Титова? Я сжимаю зубы, но не спорю дальше. Просто молча киваю и выхожу из кабинета, закрывая за собой дверь. Если я не могу переубедить Медведева, значит, мне нужен тот самый идиот, который возьмётся за эту операцию. Но главная проблема кроется как раз в том, что он вовсе не идиот. И я не представляю, что мне нужно будет сделать, чтобы уговорить его помочь мне…