Глава 27

Женя. Стою перед дверью в кабинет Ларионова, вцепившись пальцами в холодную металлическую ручку. Две недели. Две недели без разговоров, без взгляда, без единого намёка на то, что между нами вообще что-то было. Он отрезал меня ровно, чётко, без следов сомнений. Я сказала «нет» – и он принял это как окончательный приговор. А теперь мне нужно зайти и попросить его о помощи. Могу представить, что он скажет и с какой издёвкой посмотрим мне в лицо. Однако меньше всего сейчас меня волнует собственная гордость и то, как по ней своими тракторными гусеницами проедется Богдан. Пускай развлекается. Пускай отпускает шуточки с сарказмом, лишь бы дал добро. Потому что он – единственная надежда сейчас как для меня, так и для Марины. Стучусь. – Войдите, – раздаётся ровный и бесстрастный голос. Я вдыхаю поглубже и захожу. – Привет. Ты занят? Перекатываюсь нервно с пятки на носок. Меня вытягивает в струну – словно кто-то тянет вверх ниточку, привязанную прямо к моей макушке. – Как видишь, – разводит Богдан руками, указывая на стол, заваленный бумагами. – Что-то хотела? – Хотела. – Это срочно? Потому что я… – Мне нужна твоя помощь. Богдан хмурится, пригвождая взгляд к карте Марины, которую я конвульсивно сжимаю в пальцах. Протягивает молча ладонь. Передаю карту ему. Он погружается в чтение, рассматривает снимки и изучает результаты анализов, как это делал Медведев несколько минут назад. – Тут всё однозначно. Чего именно от меня ты хочешь? Сочувствия? Соболезнований? Бумажных платочков? – Я хочу, чтобы ты оперировал эту пациентку вместе со мной. – Оригинально, – он откладывает карту в сторону, поднимает на меня глаза. – Это жест отчаяния? В больнице больше никого не осталось? – Богдан… – Нет, серьёзно. Ты две недели избегала меня, а теперь приходишь и просишь тебе помочь. Как это называется? – Это называется «не придавать личному значения, когда речь о пациенте». – А ты умеешь? Не придавать значения. Я молчу. Чувствую себя школьницей, которую вызвали в кабинет директора для того, чтобы устроить выволочку. – Видишь? – Усмехается Богдан, но в глазах нет ни тени веселья. – Ты умеешь только делать вид. – Ты мне поможешь или нет? – О чём конкретно речь? Я нейрохирург, а не гинеколог. – Марину можно прооперировать органосохраняющим методом. Отделить нервные волокна и оставить… – Нет, нельзя, – отрезает резко. – Можно! Если за это возьмётся кто-то, кто умеет работать на грани. Богдан откидывается в кресле, скрещивает руки на груди. – Сумасшествие, – качает головой. – Это её шанс. – Нет, Женя. Это настоящее безумие. И раз ты сейчас стоишь здесь, значит, Медведев тоже это прекрасно понимает. Сколько ещё мнений тебе нужно для того, чтобы понять, что идея – дерьмо? – Марина отказывается от радикальной операции. – Потому что ты прогнулась. Нужно было стоять на своём. Возможность рожать детей или жизнь? Кто вообще даёт пациентам такое право выбирать? Воздух в комнате становится вязким. Мне сложно сделать вдох – кажется, кислород булькает в лёгких густым сиропом. – Ты не можешь так говорить. – Я не могу? – Богдан смеётся коротко, глухо. – Женя, ты вообще понимаешь, о чём просишь? – Понимаю. – Ты всегда выбираешь самый сложный путь, правда? Всегда бросаешься туда, где больше всего боли? – Я хочу спасти пациентку. – Нет, ты хочешь спасти себя. Богдан поднимается с кресла, проходит мимо меня к окну. Встаёт спиной, вглядываясь в мир за стеклом. – Зачем ты это делаешь, Жень? – Тихо. – Чтобы она могла стать… – Зачем ты делаешь это на самом деле? – Перебивает. – Почему ты так вцепилась в эту пациентку? – Мне важна каждая моя пациентка. – Нет. Не каждая. Не до такой степени, – он резко разворачивается. Его глаза прожигают дыру в моей переносице. – Признайся себе, Женя! Сама себе! Ты видишь в ней себя. И спасаешь сейчас не Марину, а себя. Ты цепляешься за неё так, будто это твоя последняя возможность что-то исправить в прошлом. Но ты не исправишь. Потому что прошлое уже не вернуть. Нам нужно просто принять его. Грудь сдавливает. Сердце ударяется о рёбра так больно, что дыхание перехватывает. Впиваюсь пальцами в столешницу, как утопающий – в проплывающую мимо соломинку. – Скажи мне правду, Женя. Скажи, что ты сама не дала себе шанса тогда, и поэтому так отчаянно пытаешься дать его Марине сейчас. – Да, – выдержав испытующий взгляд Богдана, вздёргиваю подбородок повыше. – Так и есть. Онкология разрушила мою жизнь, поставила крест на всём, что имело для меня значение. Я не боролась за то, что мне дорого. А Марина – борется! И я хочу ей в этом помочь! – Ты хочешь сыграть в Бога! – Эта операция – реальна! Мне лишь нужен компетентный хирург! Богдан молчит. Закрывает глаза на пару долгих секунд и медленно качает головой. – Я понимаю тебя. Не в полной мере, но… Я могу представить, что ты чувствуешь, когда смотришься в человека, как в собственное отражение. Однако, я не стану делать того, о чём ты меня просишь. – Почему? – Потому что я не собираюсь рисковать её будущим ради твоего прошлого. Между нами несколько шагов. Но ощущение, что целая пропасть, которую нам не преодолеть за целую жизнь. – Я не дам тебе этой иллюзии, – Богдан коротко поджимает губы. – Я не стану рисковать пациенткой ради твоих сожалений. Распрямляю плечи. В горле – ком горечи, который никак не удаётся проглотить. Он стоит там колючим сгустком, мешающим говорить. Богдан тоже выглядит так, словно только что вышел с ринга, на котором провёл длительный бой. Мы оба – выжатые в ноль лимонные корки, лишённые жизни и сил. Богдан выдыхает. Устало растирает глаза и массирует переносицу. – Всё, Женя, для очистки совести ты сделала всё, что могла. С лучшим нейрохирургом из доступных тебе всё обсудила. Хирург своё добро на проведение такой рискованной операции не даёт. А теперь иди и убеди свою пациентку в том, что её решение – это полная хрень. И если она хочет остаться в живых, пускай соглашается на радикальную операцию. Киваю. – Я поняла. – Женя… – Спасибо, Богдан. Ты мне всё объяснил. Пойду скажу Марине, чтобы заказала маленький гробик для мечты всей своей жизни. И гробик побольше – для себя. Разворачиваюсь и ухожу, не дождавшись, пока он скажет ещё что-то.