Глава 7

Женя. Небольшое «окно» между пациентами стараюсь использовать с пользой для себя – пытаюсь привести в порядок мысли после стычки с Богданом. Помешиваю кофе в изящном фарфоровом стаканчике. Ложечка стучит о стенки – тонко, пронзительно и раздражающе. Надо бы перестать, но я продолжаю, наблюдая, как кофе закручивается в маленькую спираль в центре стакана. Откуда эта нелепая тревога внутри? Глубокий вдох. Глоток. Горьковато-сладкий вкус обжигает нёбо, пробивается теплом сквозь комок нервов, стоящий в глотке. На минуту становится легче, а потом опять – обида, злость, тревога. Круг замыкается. Богдан… Не могу перестать думать о нём. Глупо. Всё это глупо. Прошло ведь уже три года. Целых. Три. Года. Люди за это время успевают построить карьеру, создать семью, найти новую работу, с нуля начать жизни. А он, похоже, даже на миллиметр не сдвинулся с той точки кипения, в которой я его оставила. Пытаюсь внушить себе, что так даже лучше. Что именно это – его холод, его ненависть и презрение – поможет мне поставить точку там, где до сих пор было многоточие. Но мне страшно признать: нет, оно не помогает. Я ведь прекрасно понимаю, почему он так смотрит на меня. Знаю, почему фыркает при любом моём слове, обесценивает мои знания, будто его личная миссия – доказать мне, что я здесь никто. Это всё понятно. Гораздо хуже то, что мне не удаётся его игнорировать. Его взгляд прожигает насквозь, даже если я стою к нему спиной. А колкости он отпускает так мастерски, что ему даже не нужно повышать голос, чтобы выбить почву у меня из-под ног. Нет ничего хуже, чем когда войну тебе объявляет человек родной и близкий, знающий досконально все твои стратегически слабые места. Господи, мне только работать с ним не хватало… Слово за словом, мысль за мыслью, я упираюсь в очевидное: если так будет продолжаться, я просто не выдержу. Я же знаю, как это работает. Ненависть в воздухе растёт, давит, перекрывает кислород. Ненависть плохо поддаётся лечению временем. Она лишь усиливается, пока не найдёт выхода наружу. Делаю ещё один глоток, и горячий кофе обжигает губы. Секунда боли трезвит. Может, уехать? Почему нет? Я ведь давно уже об этом думала. Красноярск, конечно, неплохой город, но что меня здесь держит? Может, покрутить глобус, закрыть глаза, ткнуть пальцем в случайное место. Снова стать чужой в новом городе. Искать, создавать, заново строить. Это ведь лучше, чем оставаться здесь и каждый день ощущать эту ядовитую атмосферу. А я смогу? На секунду я закрываю глаза, откидываюсь на спинку кресла. Смогу, наверное… Но почему я чувствую, что бегство будет ещё большим поражением? Почему я не могу просто уйти – оставить всё это позади? Он всё равно считает меня слабой. Не способной. Не стоящей даже капли уважения. Вот это и останавливает. Глупо. Не его мнение. Не его фырканье. Глупо позволить всему этому определять мою жизнь. Три года. Все три года я пыталась убедить себя, что он для меня больше не существует. Что я двигаюсь дальше, что у меня, как и у него, новая жизнь. Но вот он здесь, рядом, совсем близко. И я понимаю, что лгала себе все эти три года. Богдан всё ещё в моей голове. Всё ещё внутри. И он… Ненавидит меня. А я – люблю. Делаю глубокий вдох. Не думать. Не думать о том, как сложно теперь будет. Не думать о том, как сильно он влияет на меня. Надо собраться. Просто собраться и заниматься тем, что я умею лучше всего – помогать людям. Телефон звонит, на экране высвечивается имя Артёма, нашего анестезиолога, которого мы в коллективе между собой называем Айс, за его хладнокровие и невозмутимость. – Да? – Женя, готовься сменить коллегу, – безапелляционно. – Что-то случилось? – Таня не может найти причину кровотечения. Пулей, плиз. – Бегу. Бросаю трубку и мчусь наверх. В предоперационной ждёт медсестра. Быстро стягиваю с себя одежду, забираю из её рук стерильный хирургический костюм. Под шапочку убираю все волосы. На лицо маску, закрывающую рот и нос. После – халат, который медсестра помогает завязать на спине. Мою руки, обрабатываю антисептиком, давая им обсохнуть на воздухе. – Давайте перчатки, – вытягиваю ладони вперёд. Медсестра подаёт стерильные перчатки. Ловким движением надевает одну, другую. Проверяет, чтобы они герметично сели на рукавах халата. Вхожу в операционный блок. Богдан стоит у головы пациентки. Он нагружает операционную команду своими короткими, резкими приказами. Череп пациентки вскрыт, изнутри блестит кость черепа. В воздухе висит густое напряжение. – Давление восемьдесят пять на пятьдесят. Долго не протянет, – Айс не отводит взгляда от мониторов. – Жень, я всё проверила. Матка, трубы, яичники – всё цело, – Таня сводит брови над переносицей. – Кровотечение есть, но я не понимаю, где. Я везде посмотрела. – Значит, не везде. – Было бы неплохо, если бы вы приступили к работе, Евгения Сергеевна, – цедит Богдан. Подхожу к операционному столу вплотную. В голове прокручиваю возможные причины кровотечения и план действий. Время на счету, и каждая минута может стоить этой несчастной жизни. – Жень, надо было сразу тебе пойти, – шепчет Таня. – Нормально всё. Таня не выходит на экстренные операции, только на плановые. Так что не удивительно, что растерялась немного. Бывает. Она молодая ещё, три года практики. – Сатурация падает, – тянет Айс. – Даю кислород. – Таня, ретракторы. Дай мне доступ к матке. Отсос, – тяну руку. Медсестра вкладывает инструмент. Зачищаю пространство в малом тазу, убирая сгустки крови. – Всё равно не видно, крови слишком много. Пинцет с тампоном. – Давление падает, – раздаётся спокойный голос Айса. – Стабилизируй, мне нужно время. – Начинаю инфузию допамина. Вентилирую с повышенным давлением, чтобы компенсировать гипоксию. – Побыстрей, Евгения Сергеевна. Мы спасаем мозг, а без давления это не имеет смысла. – Здесь нет кнопки «ускорить», Богдан Андреевич. Помолчите и дайте мне делать свою работу, – убираю очередной сгусток, напряжённо вглядываясь в поле. Руки Тани, сжимающие ретракторы, заметно дрожат. – Смотри. Повреждение спряталось за параметрием. Венозное кровотечение. Ангиоклещи, быстро. – Давление семьдесят пять на сорок, – сообщает Айс. – Уходит. – Держи! – Сердечный выброс снижается, поднимаю дозу норадреналина. Большая потеря крови! Аккуратно фиксирую сосуд. – Ещё не затянули? – Сейчас… – Шовный материал, – киваю медсестре. – Айс, показатели? Ушиваю вену. – Давление стабилизируется. Девяносто на пятьдесят. Хочется выдохнуть с облегчением, но не позволяю себе. Выдохну после. Проходит несколько долгих минут, и, наконец, я поднимаю глаза. – Готово. Кровотечение остановлено. Айс, что там? – Сатурация девяносто семь процентов. Снижаю дозу норадреналина до поддерживающей. Гемодинамика стабилизировалась, продолжаю мониторинг. – Отлично. Таня, зашивай и заканчивай здесь. – Поправьте угол освещения, – просит Богдан, склоняясь над головой пациентки. – Приступаю к установке субдурального дренажа. Разворачиваюсь к выходу. – Хорошо, что всё-таки нашёлся специалист, который может с этим справиться. Со злостью разворачиваюсь на пятках. – Ваш сарказм сейчас крайне неуместен, Богдан Андреевич. – Это не сарказм. Правда. Хорошая работа. Я не вижу его лица, почти полностью скрытого за маской и хирургической шапочкой, но глаза… Его глаза серьёзны, и в них действительно нет насмешки. Размыкаю губы, чтобы ответить, но тут же поджимаю их. Киваю. Выхожу из операционной, стягиваю перчатки и развязываю ленточки халата за спиной. Остатки напряжения наконец начинают отпускать моё тело…