Глава 32.

Алина

Стук повторяется — громче и настойчивее. Кулаком. Так, что дверь ходуном ходит.

Я хватаю ртом воздух, вытираю лицо от слёз тыльной стороной ладони. Тушь размазывается ещё сильнее. Ой, да к чёрту макияж!

— Кто там? — голос предательски дрожит.

— Открывай. Быстро! Или я выломаю эту чёртову дверь к хренам собачьим!

Роман.

От одного звука его голоса сердце проваливается куда-то вниз. Низкий. Хриплый. И очень опасный.

— Роман Сергеевич, уже поздно...

— Открой гребаную дверь! — рык такой силы, что я подпрыгиваю. — Сейчас же!

В голове носятся панические мысли. Открыть? Не открывать? Но, если я не открою, он ведь, и правда, может вышибить дверь. Дерьмо!

Непослушными пальцами щёлкаю замком. Не успеваю отступить — дверь распахивается с такой силой, что я едва успеваю отскочить, чтобы не получить по лбу. Роман влетает в номер, захлопывает дверь ногой — грохот, эхо по коридору.

Боже… Какой кошмар…

Галстук в руке, рубашка расстёгнута на три пуговицы, волосы торчат во все стороны. Лицо красное. Глаза налиты кровью. От него несёт виски — густо, въедливо.

Он точно пил, хотя не слишком пьян. Зато очень зол.

— Всю командировку, — его голос срывается, хриплый, низкий. — Всю. Чёртову. Командировку! Я смотрю, как Державин на тебя пялится!

Он прёт на меня, как бульдозер. Я инстинктивно отступаю.

— Вы же даже в самолёте не стеснялись. А я сидел и смотрел. Смотрел, как он к тебе липнет. Как ты к нему наклоняешься. И не надо мне рассказывать, что вы презентацию смотрели! Мило, блять, очень мило!

Ещё шаг на меня. Он машет рукой с зажатым в ней галстуком в опасной близости от моего лица. Вот-вот заденет.

— А когда ты красовалась на сцене? Державин сидел в первом ряду, пялился на твои ноги! И не говори, что ты этого не заметила! Нравится, да? "Блистательно, Алина! Великолепно!" — он передразнивает Родиона, и голос звучит так издевательски, что хочется залепить ему по лицу.

В чём он меня обвиняет?!

Роман проводит рукой по лицу, будто пытается стереть что-то неприятное:

— А это его: "Иди, купи себе что-то фееричное!", будто он имеет право говорить тебе такие вещи! И ты, блять, идёшь. Много всего накупила?

Спина упирается в стену. Всё. Мне некуда отступать. Он нависает надо мной — высокий, широкоплечий. В глазах — чистая ярость.

— А вечером, — голос падает до хриплого шёпота, и это страшнее крика, — ты спускаешься в этом гребаном платье.

Его взгляд медленно скользит сверху вниз — по шее, по плечам, по груди к талии — и я чувствую, как кожа горит под этим взглядом.

— Винное. Ты спецом выбрала такое, чтоб каждый изгиб напоказ выставить? И ты идёшь к нему.

Кулак со звоном бьёт в стену рядом с моей головой. Я вздрагиваю.

— Я сидел в этом грёбаном ресторане! Пил виски и смотрел, как вы там играете в свою игру! Партнёры ушли? Замечательно! А вы остались! Вдвоём!

Его лицо в сантиметрах от моего, я чувствую его дыхание — горячее, пьянящее:

— Он лапал тебя за руку. А ты? Ты сидела и улыбалась… Улыбалась, Алина!

— Заткнись! — срывается с моих губ шёпотом.

Он больно хватает меня за подбородок, заставляет смотреть на него.

— Как ты выглядишь? Волосы растрёпаны, губы опухшие... Что вы делали?! ЧТО?!

Никогда в жизни я не видела Романа таким, и сейчас я просто впадаю в ступор.

— Что?! — он мерзко улыбается прямо мне в лицо. — Что он предложил, чтобы ты легла под него? М? Или ты итак готова, лишь бы генеральный директор?!

Рука взлетает сама. Пощёчина — со всей силы. Звук — как выстрел. Голова Романа дёргается в сторону. На щеке мгновенно проступают красные пальцы.

Он замирает.

Медленно поворачивается обратно. Смотрит на меня. В глазах — шок.

И я взрываюсь, моментально приходя в себя:

— Ты полный придурок! — толкаю его в грудь изо всех сил. Он покачнулся и отступил. — Идиот!

Толчок.

— Мудак!

Толчок.

— Ничтожество!

Снова толкаю со всех сил:

— Ты ногтя моего не стоишь! Понял?! Не стоишь!

Глаза печёт от злых слёз.

— Ты врываешься сюда ПЬЯНЫЙ и обвиняешь меня в том, что я ШЛЮХА?! Пошёл вон к своей Каролине! Она же не шлюха! А мне ты на хрен не нужен!

Бью его кулаками в грудь — бессильно, отчаянно:

— Не нужен! Понял?! Убирайся!

Роман медленно моргает, будто рывком пришёл в себя и не понимает, что происходит. Темнота в глазах отступает. Появляется что-то другое — острое, болезненное, отчаянное.

— Алина... — шепчет хрипло.

— Убирайся!

Его рука взлетает — быстро, резко. Пальцы обхватывают мою шею. Он резко дёргает меня на себя. У меня выбивает воздух из лёгких, и в следующую секунду его губы накрывают мои.

Жёстко. Почти грубо. Без права отказаться.

Я упираюсь ладонями в его грудь, толкаю — изо всех сил, с остатками злости, с обидой, с этим мерзким осадком от его слов. Он не имеет права на поцелуй! Не после всего, что он наговорил!

Но Роман не отступает. Прижимает сильнее, подавляет весом, жаром.

И этот напор… он не даёт думать. Только чувствовать.

Жадные губы сминают мои, дыхание горячее, с привкусом виски, и я вдруг ловлю себя на том, что злюсь уже не на него — на себя. За то, что не могу оттолкнуть. За то, что руки не слушаются. Упираюсь ими в грудь Романа, но пальцы сами хватают лацканы его пиджака и тянут ближе.

Я всё же пытаюсь вывернуться, но Ромка сжимает меня сильнее. До боли. До невозможности вдохнуть. Сильные пальцы зарываются в мои волосы, тянут назад.

И это больно не только физически. Я злюсь на него. На себя. На то, как всё это ломает меня изнутри, выжигает, заполняет едкой страстью.

И всё равно отвечаю…

Резко. Почти так же зло. Как будто это не поцелуй — а удар в ответ. Как будто я не уступаю, а борюсь с ним.

Дыхание сбивается. Мы оба рвёмся, не отпуская, не давая друг другу ни пол шага назад.

И в этом уже нет ни правоты, ни логики.

Только взрыв…

Только то, что между нами копилось слишком долго.

Руки скользят вверх по его груди, обхватывают шею, и уже я целую его в ответ — так же яростно, так же отчаянно, выплёскивая всю боль, всю злость этого дня.

Мы целуемся, как двое, которые тонут и жить нам осталось пару мгновений…