Глава 36.

Роман

Ресторан «Турандот» встречает меня позолотой, хрусталём и запахом дорогих сигар из курительной комнаты. Отец любит это место — здесь каждая деталь кричит о деньгах и статусе, от забранных шёлком стен до вышколенных официантов, которые двигаются бесшумно, как призраки.

Я прихожу на пятнадцать минут раньше. Прошу столик в вип-кабине — маленькой комнате с видом на ночной город с тяжёлыми бархатными шторами, приглушённым светом. Нужна приватность для того разговора, что предстоит.

Сажусь лицом к двери, заказываю воду. Официант наливает её в хрустальный бокал. Смотрю на огни города за окном и чувствую, как внутри всё сжимается. Последний раз мы с отцом сидели вот так, с глазу на глаз, года три назад. Может, четыре.

После развода родителей между нами выросла стена. Отец ушёл к молодой. Нет, маму он не обидел содержанием. И, глядя на неё, я иногда ловил себя на мысли, что для мамы так было даже лучше. Но я не смог ни понять, ни простить. Мы стали чужими, связанными только фамилией и редкими формальными звонками по праздникам. Никаких встреч по выходным. Никакой помощи в учёбе или протекции при приёме на работу. Всего я добился сам.

Ровно в восемь массивная дверь открывается, и входит Сергей Владимирович Греков.

Высокий — под метр девяносто. Широкие плечи под безупречно сидящим костюмом тёмно-синего цвета, который, наверняка, сшит на заказ где-нибудь в Милане. Седина у висков только добавляет ему веса — он выглядит не старым, а опасным. Таким, кто всю жизнь принимает решения, от которых зависят миллионы и судьбы. На запястье сверкают золотом статусные часы, когда он протягивает мне руку.

Пожатие крепкое, короткое. Никаких объятий.

— Роман.

— Отец.

Он садится напротив, и официант мгновенно появляется у стола — протягивает меню в кожаном переплёте, наливает воду. Отец даже не открывает карту, просто машет рукой:

— Обычное. Рибай, средней прожарки. Овощи на гриле. И коньяк. Hennessy Paradis, если есть.

— Конечно, сэр.

Официант исчезает так же бесшумно, как появился.

Отец откидывается на спинку стула, складывает руки на груди, смотрит на меня долго — изучающе, оценивающе. Я выдерживаю его взгляд. Он всегда так делал — прежде чем говорить, сканировал собеседника, как рентген.

— Ты звонишь мне от силы раз в полгода, — произносит он, наконец, ровным голосом, в котором нет упрёка, только констатация факта. — И вдруг — приглашение на ужин. Срочно. Лично. Что стряслось?

Прямо и жёстко. Как всегда. Мой отец не умеет ходить вокруг да около.

Делаю глоток воды — холодной, с лёгким привкусом лимона — и выкладываю:

— Проблема на работе.

Бровь приподнимается:

— У Державина?

Конечно, он в курсе, где я работаю. Наверняка знает Родиона Владимировича лично — в их кругах все друг друга знают.

— Да.

— Слушаю.

Рассказываю. Коротко, по фактам, без эмоций. Алина. Командировка. Предложение Державина — мерзкое, унизительное. Его угроза мне. Запрет на служебные романы, который работает только в одну сторону.

Отец слушает молча. Чуть ведёт шеей. Я знаю этот жест с детства — значит, кипит, но держит лицо.

Официант приносит коньяк — два широких бокала, янтарная жидкость плещется на дне. Запах разливается сразу — густой, с нотками ванили и дуба. Ставит графин с водой, бесшумно исчезает.

Отец берёт бокал, медленно крутит его в руке, согревая ладонью. Смотрит на свет люстры сквозь коньяк, и золотые блики играют на его лице.

— Алина Розова, — произносит он задумчиво, словно пробует имя на вкус. — Та самая, из-за которой ты три года назад укатил в Лондон?

Челюсти сводит, но киваю:

— Да.

Пауза. Он делает глоток коньяка — маленький, медленный, смакуя. Ставит бокал на стол с тихим стуком.

— Ты тогда поступил опрометчиво, — говорит ровно, без осуждения, просто фиксируя факт. — Вместо того, чтобы разобраться, выяснить, ты собрал чемоданы и сбежал. Хотя… это пошло тебе на пользу. Я даже горжусь тобой, сын.

Молчу.

Отец смотрит на меня:

— Я так понимаю, ты решил получить её окончательно?

Встречаю его взгляд прямо, без колебаний:

— На этот раз — да.

Что-то меняется в его лице — едва заметно, но я вижу. Уголки губ чуть расслабляются. Он снова берёт бокал, делает ещё один глоток.

— Хорошо. Значит, есть за что драться.

Откидывается на спинку, и в глазах появляется холодный блеск — тот самый, который я видел, когда он разговаривал по телефону с конкурентами:

— Державин. Родион Владимирович. Знаю его. Неплохой управленец, надо отдать должное. Но зарвался. Думает, раз бессменный генеральный директор, раз пакет акций, то может позволить себе всё. Даже угрожать чужим детям. Моему сыну.

Официант появляется снова, ставит на стол тарелки — огромный стейк с корочкой, от которого идёт пар, запах мяса смешивается с ароматом коньяка и розмарина. Овощи на гриле — перец, цуккини, баклажаны — блестят от оливкового масла.

Отец берёт нож и вилку, отрезает кусок мяса — идеально прожаренный, с розовой серединой. Жуёт медленно, оценивающе. Кивает одобрительно.

Смотрю на свою тарелку. Есть не хочется — внутри слишком много напряжения.

Отец доедает кусок, откладывает приборы, снова берёт коньяк:

— Ты повзрослел, — говорит неожиданно. — Вижу по глазам. Три года в Лондоне сделали своё дело. Ты больше не тот юнец, что делает глупости.

Наклоняется вперёд, голос становится жёстким, властным:

— Что ж, давай урезоним старого похотливого козла. Напомним Родиону Владимировичу, что угрожать семье Грековых — скверная идея. Очень скверная.

Поднимает бокал. Я поднимаю свой. Мы чокаемся — звук тонкий, чистый, почти музыкальный.

— За семью, — говорит вдруг отец, и в его голосе впервые за все эти годы нет холода.

— За семью, — повторяю я.

Мы пьём. Коньяк обжигает горло, растекается теплом по груди, и я чувствую, как что-то внутри расслабляется. Стена между нами если не рушится, то даёт трещину.

Отец ставит бокал, смотрит на меня серьёзно:

— К понедельнику Державин получит звонок от одного очень уважаемого человека. А этот человек получит мой звонок сегодня ночью. У Родиона Владимировича будет выбор — нижайше извиниться или искать новую работу. И уж, конечно, про девочку твою забудет.

— Спасибо, — выдавливаю я, и слово даётся тяжело.

— Не благодари, — отмахивается он. — Ты мой сын. Даже если этот сын — упрямый осёл, который лет пятнадцать дулся на отца. Если честно, я, вообще, удивлён, что он посмел на тебя рот открыть.

Усмехаюсь. Это самое близкое к комплименту, что я слышал от него за многие годы.

Он наливает ещё коньяка — себе и мне. Смотрит на меня внимательно:

— А теперь скажи, твоя Алина стоит всего этого?

Не раздумываю ни секунды:

— Стоит. Всего. И даже большего.

Отец медленно кивает, и на губах появляется едва заметная улыбка:

— Хорошо. Надеюсь, ты спрячешь свою обиду и пригласишь старика на свадьбу.

— Приглашу. Если свадьба будет…