Глава 37.

Алина

Воскресенье тянется липкое, бесконечное, как последний день перед казнью.

Я сижу на диване, обхватив колени руками, смотрю в окно на серое небо и не вижу ничего. Внутри пусто и одновременно тяжело — словно проглотила камень, и он давит изнутри, не даёт дышать. Марина уехала, оставив недопитую бутылку вина и слова, которые засели занозой: "Иди к нему. Пока не поздно."

Я знаю, что она права. Знаю, что виновата. Запаниковала. Знаю, что нужно взять телефон, набрать номер, сказать: "Прости. Я дура. Я испугалась." Но каждый раз, когда рука тянется к телефону, внутри всё сжимается, и я отдёргиваю пальцы, словно обожглась.

Гордость. Глупая, упрямая, идиотская гордость.

В дверь звонят резко, настойчиво — три длинных звонка подряд. Я знаю только одного гада, что так звонит с утра в воскресенье. Поднимаюсь, иду открывать.

На пороге стоит Гера — свеженький, румяный, в тёмно-сером кашемировом свитере и чёрных брюках чинос. Короткие волосы слегка взъерошены — выходной всё-таки. В руках — большой пакет, который оттягивает банка с чем-то розовым.

— Привет, сестра, — бросает он, проходит мимо меня в квартиру, не дожидаясь приглашения. — Мама передала гостинцев.

Я закрываю дверь, смотрю на пакет:

— Был у родителей?

— Угу. Заехал вчера вечером, ночевал. Мама тебя ждала, обиделась, что ты не приехала.

Гера ставит пакет на стол, начинает выгружать: половина большого пирога с яйцом и мясом, завёрнутая в фольгу — ещё тёплая, пахнет так, что слюнки текут; банка варенья из лепестков роз — мамина гордость, она варит его каждое лето; пластиковый контейнер с домашними котлетами; и маленькая баночка мёда с пасеки соседа.

— Сказала, чтоб ты нормально питалась, а не этими своими салатиками, — бурчит Гера, стягивая через голову свитер. Под ним белая футболка поло. — И чтоб на выходные приехала.

Он оглядывается по сторонам. Взгляд цепляется за клетку с Федей. Засовывает палец между прутьев:

— Привет, крыс!

Федя, не будь дураком, тут же его цапнул.

— Ай! — брат дёрнулся и потряс рукой. — Смотрю, вы оба тут совсем одичали. Ты чего такая?

— Какая?

— Лицо опухло. Глаза красные. Или плакала, или бухала. А учитывая, что пахнет вином, то делала всё одновременно.

Отворачиваюсь, иду к дивану, падаю обратно. Гера идёт за мной, садится рядом. Диван проседает под его весом, и я приваливаюсь плечом к брату. Он смотрит на меня долго, изучающе.

— Что случилось? — спрашивает, наконец, добавляя в голос тёплых, братских ноток.

— Ничего, — пытаюсь от него отмахнуться.

— Аль. Ну давай без этого. Я тебя двадцать восемь лет знаю. Рассказывай.

Молчу. Он ждёт. Минута. Две. Три. Гера не торопит — просто сидит рядом, большой, спокойный, надёжный, как скала.

А я всего лишь слабая девушка. И я сдаюсь:

— Рома.

Брат не удивляется — только кивает медленно:

— Что этот говнюк в этот раз сделал?

Вздыхаю и выталкиваю из себя слова. Про командировку. Про то, что мы снова вместе и про предложение Державина, от которого до сих пор мутит. Про слова Романа, его ярость. Три недели счастья, которые промелькнули, как одна ночь. Про ссору в машине и мои слова: "Ты снова всё испортил."

Гера слушает молча. Лицо непроницаемое, только челюсть напрягается, когда я рассказываю про Державина. Вижу, как пальцы сжимаются в кулак на колене. Адвокат Герман Розов готов набить морду всем, кто обидел его сестру.

Когда я замолкаю, он откидывается на спинку дивана, смотрит в потолок, молчит. Тишина давит на уши. Я жду, обхватив колени руками.

Наконец он поворачивается ко мне, смотрит прямо в глаза:

— Аль, а сама ты чего хочешь?

Вопрос застаёт врасплох. Открываю рот. Закрываю. Смотрю на него беспомощно:

— Если б я знала, Гер.

— Понятно, — кивает он, и в голосе появляется жёсткость. Наверное, вот таким тоном он допрашивает свидетелей в суде. — Тогда другой вопрос. Чего боишься?

— Всего боюсь, — выдавливаю я, и голос срывается на полушёпот. — Работу потерять боюсь. И его потерять тоже боюсь.

Гера фыркает — коротко и резко. Смотрит на меня с улыбкой, в которой нет насмешки, только понимание:

— А теперь из двух "боюсь" выбери то, чего боишься больше.

Молчу. Думаю. Внутри всё сжимается в тугой узел, который давит на рёбра изнутри.

— Гер, — говорю медленно, подбирая слова, — он же альфа. Он же давит. Он просто взял, пришёл и на глазах всего коллектива заявил на меня права. Он не подумал, как я себя буду чувствовать... Да и вообще...

Голос срывается. Гера смотрит на меня внимательно, серьёзно. Ждёт. Я продолжаю:

— Он всё решил за меня. Как будто моего мнения не существует. Как будто я просто... приложение к нему.

Брат слушает, не перебивает. Когда я замолкаю, он вздыхает тяжело, трёт лицо ладонями — жест усталости, которую я редко у него вижу. Взгляд становится жёстче, серьёзнее.

— Знаешь, — говорит веско, — за три года ты так и не нашла ему замену.

Слова бьют точно в цель. Я сжимаюсь, обхватываю колени крепче.

— Ты — гордая, самостоятельная, сильная и прочие ваши феминистские бла-бла-бла. Но Ромка тебе не мальчик с улицы. И ты не девочка из песочницы. Если он берёт за тебя ответственность, то тебе нечего бояться. Это моё мнение, сестра. Как брата и как адвоката. Решать, конечно, тебе.

Он встаёт с дивана, идёт к столу, натягивает свитер. Поправляет ворот, смотрит на меня:

— Но помни — время не резиновое. Рома не из тех, кто будет ждать вечно. Однажды он просто развернётся и уйдёт навсегда. И вернуть его уже не получится. Жалеть не будешь?

Брат идёт к двери, останавливается на пороге:

— Пирог съешь, пока не засох.

Киваю. Он смотрит на меня ещё мгновение, качает головой — не осуждающе, просто с пониманием — и выходит.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Слышу как открылись и закрылись дверцы лифта, а я так и сижу на диване, обхватив колени, смотрю на телефон, лежащий рядом.

Хочется позвонить. Набрать номер. Услышать его голос. Сказать: "Прости. Я идиотка. Я боялась. Но я хочу попробовать."

Рука тянется к телефону. Пальцы замирают над экраном.

Внутри борются два чувства — желание и гордость. Гордость пока сильнее. Она держит меня за горло, не даёт дышать, не даёт набрать номер.

Но слова Геры крутятся в голове, не дают покоя: " Однажды он просто развернётся и уйдёт навсегда."

И я понимаю — он прав.

За три года не было никого. Ни одного мужчины, который бы задел за живое. Все были бледными копиями, тенями, призраками. А Рома — он всегда был яркий, резкий, как удар током. Рядом с ним невозможно оставаться холодной. Он врывается в жизнь, переворачивает всё с ног на голову. Берёт, что хочет, не спрашивая. И хочет он меня.

Либо я принимаю его таким. Либо отпускаю.

Смотрю на телефон. Экран темнеет, гаснет. Я не звоню.

Но внутри решение уже созрело. Завтра. Завтра я позвоню.

Обязательно.

Встаю с дивана, иду к столу. Разворачиваю фольгу — пирог пахнет домом, детством, маминой кухней. Отламываю кусок, откусываю. Тесто тает во рту, начинка сочная, с перцем и зеленью.

Слёзы текут по щекам сами собой — не от горя, не от боли. Просто от того, что внутри что-то наконец отпускает. Гордость сдаёт позиции.

Я люблю его. Всегда любила.

Доедаю пирог и улыбаюсь. Чёрта с два я дам тебе уйти, Греков!