Глава 38.

Глава 38.

Роман

В понедельник прямо с утра меня вызывает Державин. Не через ассистента, не запиской— звонит лично, сухо роняет в трубку: «Зайдите ко мне, Роман Сергеевич» и обрывает звонок, не дожидаясь ответа. Я поднимаюсь на восемнадцатый этаж и захожу в его кабинет, не зная, чего ждать — раскаяние или новый виток войны. Я готов ко всему.

Родион Владимирович стоит у панорамного окна, заложив руки за спину, и смотрит на город внизу. Не оборачивается сразу. Это уже мелочность — заставить визитёра дёргаться — сесть или постоять? Я спокоен. Я сажусь и забрасываю ногу на ногу.

— Роман Сергеевич, — произносит он, наконец, поворачиваясь, и лицо у него каменное, без тени той маслянистой вальяжности, которую я привык за ним замечать. — Я пригласил вас, чтобы кое-что прояснить.

Держу паузу. Пусть говорит.

Он подходит к столу, но тоже не садится. Кладёт ладонь на полированную крышку, барабанит пальцами раз, другой — и я понимаю, что это даётся ему тяжело. Очень тяжело. Человек, привыкший быть единственным хозяином в этих стенах, проговаривает слова через силу, и каждое из них царапает ему горло.

— Возможно, я изложил свою позицию в чересчур резкой форме. — Он смотрит мне прямо в глаза, не отводя взгляда, и в этом — остатки его достоинства. — Эмоции. С кем не бывает? В любом случае — ваша личная жизнь меня не касается. И… я ценю ваш профессионализм и рассчитываю на продуктивное сотрудничество. Без лишних трений.

Ни слова про Алину. Ни слова про угрозы. Ни слова о том, что именно вынудило его проглотить собственную гордость в понедельник утром. Но мы оба знаем, чей звонок прозвучал в эти выходные и от чьего имени.

Я мог бы дожать. Мог бы напомнить, что именно он сказал тогда, в каких выражениях, какими словами. Но я не нагнетаю. Сильный человек, загнанный в угол, опаснее всего — а Державин всё ещё нужен компании, и устраивать публичную казнь ниже моего достоинства.

— Я вас услышал, Родион Владимирович, — отвечаю ровно.

Он кивает. Выдерживает паузу. А затем делает то, чего я не ждал — обходит стол, подходит и первым протягивает мне руку.

Поднимаюсь и смотрю на эту руку секунду. Думаю обо всём сразу — об Алине, о его мерзком предложении, о том вечере, когда я готов был свернуть ему шею. И всё же коротко и по-мужски крепко пожимаю. Потому что война окончена, и победа уже в моём кармане, а добивать поверженного — удел слабых.

— Хорошего дня, Родион Владимирович, — говорю и выхожу.

В лифте смотрю на своё отражение в зеркальной стене и не чувствую ничего. Ни торжества, ни злости, ни облегчения. Пусто.

Эта война была не за компанию. Не за должность и не за то, чтобы поставить зарвавшегося генерального на место. Она была за неё. А она у машины не оглянулась. Снова обвинила меня во всём и ушла, не обернувшись ни на секунду. Звук её долбаных каблуков по асфальту до сих пор стоит у меня в ушах.

Хватит!

Планёрку в десять провожу безупречно. Холодный деловой голос, чёткие задачи, сроки, цифры. Прохожусь по отчётам каждого направления и отдела, задаю вопросы, требую правок. Веду себя так, как и положено заместителю генерального — собранно, жёстко, без единой лишней эмоции.

Алина сидит в дальнем конце стола, но взгляд сразу же за неё зацепился.

Деловое платье глубокого винного цвета. Волосы уложены мягкими волнами, а на губах — тот самый оттенок, который я когда-то стирал поцелуями до последнего следа. Сегодня она красива так, что у меня сводит челюсти. Красива настолько, что приходится отводить взгляд каждый раз, когда наши глаза встречаются, — а они встречаются часто.

Что-то в ней изменилось. Она ищет мой взгляд, чего никогда не делала раньше. В её глазах — что-то живое, незащищённое, чего я не видел за все эти недели нашего бешеного перемирия. Она хочет поговорить. Это написано у неё на лице яснее всяких слов.

Я не даю ей ни единой зацепки. Ни одного тёплого взгляда, ни намёка на то, что между нами есть хоть что-то, кроме бюджетов и квартальных планов.

Потому что я устал. Устал делать шаги в одиночку. Устал быть тем, кто всегда подходит первым, кто ломает лёд, кто протягивает руку. Если она ставит работу, репутацию и собственный страх выше нас, выше всего, что между нами было и могло бы быть, — что ж… Пусть так и будет. Я больше не намерен умолять.

— На сегодня всё, — говорю, закрывая блокнот. — Спасибо за работу.