15

“Я люблю тебя. Люблю…”

Домой прихожу около трех, и Илья показывается из кухни, чтобы встретить меня, удивляясь:

— Ты рано.

— Уроков нет же. Дистант, — ставлю сумку на полочку и наклоняюсь, чтобы сапоги расстегнуть.

Сегодня из-за сильных морозов отменили занятия с первого по одиннадцатый в обе смены, и завтра тоже холод аномальный обещают, но Илья не зря удивился. Ведь для учителей рабочий день никто не отменял.

— Ты выглядишь, как преступница, — Белов стягивает с меня шубу, демонстрируя необычайную прозорливость.

Впрочем, ничего сверхъестественного. Полагаю, что у меня на лице все написано: Оле очень-очень стыдно.

— Так заметно, да? — прикладываю холодные ладони к пылающим щекам.

— Признавайся, что ты натворила? — он вешает шубу на плечики, пока я разуваюсь.

— Сбежала из школы, — чистосердечно объявляю. — На три часа раньше с рабочего места ушла. Сказала секретарю, что мне надо в бухгалтерию документы отвезти, что в общем-то правда. Но я это за час сделала, а назад в школу не вернулась.

— Какой ужас, Оля, — Илья дурашливо глаза таращит. — Да как так можно? Ты же педагог!

— Перестань, меня и так совесть мучает! — нервно посмеиваюсь, проходя в комнату с сумкой.

Первым делом телефон достаю, все чаты просматриваю, нет ли пропущенных, на месте ли школа, не уволили ли меня еще, и все такое.

— Блин, скорее бы пять часов, — сокрушаюсь вслух.

Блокирую телефон, на диван плюхаюсь и сдуваю с лица нависшие пряди.

— Никитина, ты совсем? — смеется Илья, располагаясь справа от меня. — Ты всерьез переживаешь из-за такой ерунды?

— Конечно переживаю! Я, знаешь, какая строгая начальница! Вот если бы кто-то из сотрудников так сачканул, я бы ему устроила! А сама…

— Ты до сих пор такая правильная?

— Я не правильная, я ответственная, справедливая и требовательная. А получается — лицемерка. Ведь, как я могу что-то требовать от других, когда… И все из-за тебя, — выдаю Белову причину, по которой совершила страшный грех — свалила с работы раньше положенного.

У Ильи опасно сверкают глаза, и он тянется ко мне с восхитительной хищной грацией, чтобы самодовольно прошептать:

— Из-за меня? Правда? — Я молчу, сообразив, что и так наболтала лишнего, и тогда Илья обвивает меня руками и говорит: — Я тоже соскучился, Оль. Хорошо, что пришла пораньше. Отдашься мне? — и лезет целоваться. Я же строю из себя недотрогу, не позволяя коснуться губ. И Белову приходится взять меня за подбородок. Но потом он так нежно меня целует, что голова идет кругом. — Так отдашься? — повторяет жарким шепотом.

— Сейчас нет, потом да, — улыбаюсь, как дурочка.

— Имей в виду, что я собираюсь очень грязно над тобой надругаться, — предупреждает Илья.

И я уточняю:

— Очень-очень грязно?

Еще один влажный поцелуй, и он отвечает:

— Просто отвратительно грязно тебя трахнуть хочу.

А мне и смеяться охота, и уже отдаться ему. И смех, и грех — с Ильей как обычно.

— Ой, а я так, наверное, не умею, — сощурившись, смотрю на него.

— Все ты умеешь, Никитина… — он толкает ладонь мне между ног и лапает прямо через брюки и стоденовые колготки. — Давай сейчас…

Ответить мне не дают. Сначала кофту стягивают, а потом трикотажный гольф.

— А если мне с работы позвонят? — шепчу я панически и лифчик снять с себя уже не позволяю.

Тогда Илья просто задирает его кверху своей большой пятерней и, наклоняясь к груди, мимоходом советует:

— Наврешь что-нибудь… Скажешь, что кошка плохо себя чувствует, отравилась, окатилась.

— У меня нет кошки.

— Да. А, как будто, есть. В этом и состоит суть вранья.

Но даже волшебные ласки грудей и сосков не могут повлиять на меня. А еще за окном белый день. И на мне колготки, от которых на животе точно сейчас красная полоса. И трусы к лифчику не походят.

— Нет, Илья, я сейчас не могу… — торможу его, уже всерьез настраивающегося на секс. — Давай попозже?

— Давай сейчас, — настаивает он, разбираясь с пуговицей на брюках. — Сделаем тебе прививку пофигизма.

— Поверь, у меня иммунитет к пофигизму, — положив ладонь ему на затылок, распускаю его волосы, собранные в хвостик при помощи моей резинки.

— Попытка — не пытка, — Илья дергает язычок молнии.

— Илья… — перехватываю его руку и пытаюсь вывернуться из объятий.

Но все попытки отбиться мгновенно прекращаются, стоит лишь услышать сиплое:

— Хочу тебя, Ольк… Сегодня же можно, да? У тебя закончилось? У меня мозги сносит, как я тебя хочу… Можно?

Мне тоже сносит мозги.

Горячая волна прокатывается по позвоночнику, бьет в голову и разливается между бедер лавой.

— Мож…

Я даже договорить не успеваю, как Белов затыкает мне рот поцелуем, после чего избавляет от остатков одежды и свою скидывает. И мне уже без разницы на то, что сейчас белый день, что я ушла с работы, что у меня на животе огромная красная полоска от колготок, а трусы не подходят к валяющемуся рядом лифчику — мне решительно на все пофиг. Вакцинация проводится профессионально и быстро, и кончаем мы оба после пятидневного воздержания тоже скоропалительно.

Правда потом на меня снова накатывает, как мои старшеклассники выражаются, унылый муд. Илья так старался, но прививка, к сожалению, не сработала. Я сокрушенно вздыхаю и, смеясь, говорю:

— Блин… Чувствую себя последним человеком. Ушла с работы, чтобы кувыркаться в постели с мужиком. Кто бы знал…

— Оль… — Илья водит рукой по моему животу, где еще виднеется колготочный след. — Расслабься, ты не сделала ничего ужасного. Ты же не ушла среди урока. Все, на любой работе, иногда филонят. Ну, кроме врачей, я надеюсь. И авиадиспетчеров. И пилотов… И пожарных… И органов правопорядка… — добавляя очередного специалиста, он звучит все менее убедительно. — Или операционистов в банке… Ладно, не все филонят… — заключает по итогу, но не теряется, предлагая: — Оль, давай ты просто завтра отработаешь на три часа дольше? Компенсируешь муки совести?

— Я что совсем больная?! — таращусь на него возмущенно. — Не буду я торчать на три часа больше! Я и так это постоянно делаю! Задерживаюсь! Или мотаюсь с документами по городу! Бензин свой трачу! И в новогодние дежурю! И отпуска у меня нормального нет! И даже в выходной я готова сорваться, чтобы искать ребенка, потому что его родители не могут за ним проследить! Эй! — пихаю Илью кулаком в плечо. — Ну и советчик из тебя!

Крепко обняв меня, он до кучи еще вальяжно ногу сверху закидывает и смеется.

— Отпустило?

— Да! Мне свое личное потраченное время еще компенсировать и компенсировать! — Я так бойко начинаю и снова сдуваюсь, объявляя: — И все равно мне стыдно.

— Но уже не так? — улыбается Белов.

Его раскрасневшееся после секса лицо кажется мне до невозможного красивым. Да оно и до секса красивое. И вовремя.

Я растроганно моргаю, водя пальцами по его щетине возле уха.

Мне так много хочется сказать. Сказать, что я, кажется, опять люблю его.

Нет, не кажется. Я люблю тебя. Люблю… Ну откуда ты только снова взялся на мою голову?

Но вслух говорю другое:

— Уже не так.

— Оль, а пошли в кино? Я приглашаю, — предлагает Илья совсем, как в юности.

Тогда мы сбегали с последних уроков и шли в кино, потому что днем были дешевые билеты. Правда было это пару раз. И тогда меня тоже мучила совесть. В общем-то, с тех пор мало что изменилось.

— Хочешь успеть на халявный сеанс? — подтруниваю.

— Ты помнишь?

— Конечно… Ты был моей первой любовью. Я все помню.

— И я — всё, Оль, — Илья ощутимо волнуется.

Я уже было открываю рот, чтобы сказать ему, что мои чувства тогда и сейчас и рядом не стояли… Но сдерживаюсь. Молчу. А еще улыбаюсь, говоря уже шутки ради:

— А если меня там кто-то увидит и поймет, что я смоталась с работы, чтобы пойти в кино?

— Никитина, хорош очковать! Я уверен, что даже наш президент иногда халтурит! И вместо того, чтобы сидеть в Кремле или где он там сидит, он едет к себе в резиденцию, надевает треники, садится на диван и смотрит телек под семки.

Мы ржем, и я говорю:

— Не могу себе такое представить. Особенно треники и семки.

— Ну у него, ясное дело, там специальные президентские треники.

— Про треники ничего сказать не могу. Но, например, Сталин очень редко покупал себе одежду и ходил в поношенных ботинках, — блистаю своими познаниями.

Я все-таки историк, на минуточку.

— Ну вот видишь, иногда даже сильные мира сего — тоже люди, — подхватывает Илья. — В кино идем?

— Там так хо-о-лодно, — тяну, кутаясь в его жаркие объятия.

— Ага, а потом мы вернемся, залезем под одеяло и будем друг дружку согревать, — обещает Белов.

И так это заманчиво звучит, что я соглашаюсь.

— Уговорил.

Правда, пока переодеваюсь и подкрашиваюсь, меня еще терзают смутные сомнения.

Вдруг кто-то из управления образованием в кино решит сходить? А если кто-то из коллег? И что мне делать? Как себя вести? Меня же полгорода знает!

И все в таком же духе. Я тревожная личность. Не обращайте внимания.

Но ни одно из моих опасений не оправдывается.

В такой дубак желающих мотаться по городу и торговым центрам немного. В мягком кинотеатре мы с Ильей почти одни — перед нами на нескольких рядах врассыпную сидят одиночные парочки. Сюжет отечественной комедии на экране оставляет желать лучшего, и большую часть фильма мы просто целуемся и перешептываемся.

— Завуч школы смоталась с работы, чтобы зажигать в киношке с бывшим одноклассником, — говорит Илья после одного из поцелуев. — Такое кино я бы посмотрел…

— И какой это жанр? Романтическая комедия?

— Нет. Русское порно…

— Фу-у!

— Ага-а-а… Сейчас приедем, ты переоденешься в свои учительские шмотки, наденешь очки, а потом я буду…

— Точно… — вспоминаю. — Мне надо блузку постирать.

— Никитина, ты убийца настроения, — выдыхает Белов мне в ухо.

— А вот и нет. У меня другая идея. Мы сейчас приедем, а ты переоденешься в костюм мебельщика.

— У меня нет такого костюма.

— Прояви фантазию.

— Костюм мебельщика-трахальщика подойдет?

— Да.

— Заметано.

После фильма мы с Ильей идем на фудкорт, чтобы поужинать и дома ничего не готовить на кухне, которая пока выглядит так, словно по ней Мамай с войсками татаро-монголов прошел.

Пока стоим в очереди на кассу, я не могу не замечать, как на моего мужчину реагируют другие женщины… Как на лакомый кусочек, на самый ценный трофей смотрят. Вообще-то, на него так только одна девушка смотрит. Но и этого хватает, чтобы меня внутри скрутило от чувства собственничества. Я висну у Белова на локте, льну к нему и всем видом показываю стоящей рядом блондинке, что ей тут ничего не светит, хоть она и намного меня моложе, седину еще не закрашивает и, возможно, у нее даже трусики с лифчиком синхронизированы.

Эм… Минутку. Я что? Только что назвала Белова своим мужчиной, да?

Кажется, да.

Ну а как мне его называть?

Мой наемный работник? Мебельщик-трахальщик? Первая любовь? Друг юности?

Всё не то.

Мы уже вторую неделю спим вместе, едим вместе, принимаем вместе душ — живем вместе, но совершенно непонятно, кто мы друг другу.

Белова, судя по всему, такая неопределенность ничуть не парит.

А меня?

Ну а как вы сами считаете, девочки?

Ну вот и всё…

Но я не хочу думать о том, что будет потом, ведь вряд ли наша история будет похожа на романтическую комедию. Скорее, на мелодраму с грустным финалом, где герои скоропостижно влюбляются и так же скоропостижно расстаются, пусть и не так драматично, как в “Мостах округа Мэдисон”, или в “Любовном настроении”, или в “Вечном сиянии чистого разума”, или в “Шербурских зонтиках”, или в “Английском пациенте”. Скорее, как в “Бывшие на завтрак не остаются”.

Такой фильм еще не сняли, но если бы сняли, он был бы про нас с Беловым.

Я не хочу думать о том, что будет потом, но думаю и думаю, пока мы набираем всякий разный фаст фуд, едим, болтаем и снова ржем, а после, держась за руки, спускаемся по эскалатору и едем домой в моей машине, за рулем которой уже не первый день катается Илья.

— Оль, ты чего грузанулась? — в какой-то момент он ловит меня на фальшивой ноте, когда я отвечаю невпопад, увязнув в мыслях о том, что будет.

Еще неделя? Полторы? А что потом?..

— Я? Нет… — Меня спасает мой мобильный. — Извини… Мама звонит. — Демонстрирую Илье светящийся экран, пока на светофоре стоим. — Привет, мам? — добавляю в голос оптимизма.

— Оля, ты дома уже?

— Я… Почти. Подъезжаю.

— А мы к тебе с папой заехать хотим.

— Зачем? — у меня сердце вниз проваливается.

— Да так, на чай. Давно же не виделись.

— Мам, у меня ремонт на кухне. Так что… — пытаюсь отмазаться.

— Ремонт? — Она папе передает мои слова, тот что-то бубнит, и мама переводит: — Ты наняла кого-то, что ли, папа спрашивает?

— Ну да…

Папа снова ворчит на заднем фоне.

— Надо было нам сказать, Оль, помогли бы. Папа ворчит, что ты транжира. Зачем чужим людям деньги платить? Папа же сам, всё, всегда… А у тебя же ипотека! — причитает мама.

— Мам, да я не…

— Ой, а можно мы заедем?! — мама слова вставить не дает. — Посмотрим, что у тебя там за ремонт?

— Мам, да тут рабочие еще, — озираюсь на Белова, выворачивающего руль на перекрестке.

— Ну и ладно. Мы не будем мешаться. Мы уже на Курортной, скоро будем!