17

“Я просто хочу тебя…”

— Привет! Я пришла! — влетев домой, даже не разуваясь, несусь на кухню, где, обычно, можно было найти Илью с вероятностью девяносто девять процентов.

Но сегодня в моем скандинавском уголке пусто. Кругом чистота, уют и порядок. Новая посуда, новый текстиль, новое освещение. Каждая деталь гармонична и продумана. А еще есть во всем какое-то ощущение завершенности.

По пути в прихожую в комнату заглядываю. Ильи нет дома. И только теперь я замечаю отсутствие его куртки и обуви. Зато пальто висит. В ванной на месте зубная щетка и белье… Тихонько выдыхаю, проинспектировал свое жилище.

Он просто куда-то вышел.

И только стоит мне снять сапоги и шубу, как в двери поворачивается замок.

— Привет, — Илья улыбается, увидев меня в квартире. — Ты опять прогуляла школу?

Мы быстро чмокаемся, и я объясняю причину своего раннего появления.

— Нет. Короткий день же, предпраздничный, уроки сокращенные, и я не дежурю. Илья, я к маме заходила, — мне не терпится с ним поделиться. — Столько всего рассказать надо. Пойдем сядем.

— Какое-то стремное начало, Оль, — Илья нервно усмехается, пока разувается.

— Да нет, все хорошо.

Мы в комнату проходим, на диване располагаемся, и я сразу начинаю с главного.

— Мама просит прощения, что тогда так поступила с нами.

— Ладно, — явно озадаченный, Илья выразительно кивает.

— У нее были основания, — продолжаю я. — В общем, твоя мама и моя были лучшими подругами…

— Никитина, вы с мамой уже отмечать Двадцать третье начали, что ли? Войска педагогического фронта? — недоверчиво хмыкает Белов. — Какие подруги? Они даже знакомы не были.

— Были! Еще как были! — возражаю. Илья ошалело глаза таращит, и мне приходится добавить: — Что ты как Фома неверующий! Да точно тебе говорю! Они со школы дружили! А потом папу твоего не поделили! — и сразу перехожу к сути.

— Моего папу? Как это?

— Илья, не тормози… — глаза закатываю. — Элементарно. Они все в институте вместе учились. В пединституте. Ну? Твои на технологическом, а моя мама — на педфаке. Но встречался твой отец изначально с моей мамой! И вот потом, после первого курса, она на все лето уехала вожатой в лагерь работать, а твои в городе остались… И от скуки или еще от чего они стали вместе гулять и короче… — развожу руками, намекая на то, что судьба рогоносицы передается в нашей семье по женской линии.

— Да ладно, — упрямо тянет Илья, отказываясь верить.

— За что купила, за то продаю! — отрезаю нетерпеливо. — Твоя мать увела у моей парня.

— Ага… Батю моего? — оторопело переспрашивает.

— Да! И потом, когда все вскрылось, они страшно поругались и с тех пор не общались. Твой отец на твоей маме женился, они тебя родили. А моя мама встретила моего папу, и у них появилась я! И все бы ничего, они уже даже и не вспоминали, наверное, друг о друге — столько лет прошло, но когда мы с тобой в первый класс пошли, они там все встретились!

— Нихрена подстава, — Илья нервно посмеивается, проводя ладонью по усам, губам и бороде.

В голубых радужках загорается азартный огонек, и я толкаюсь в его грудь двумя пальцами и говорю:

— Да, но это еще ничего. А вот когда мы с тобой дружить начали, и ты стал меня до дома провожать…

— Так вот почему меня Наталь Санна не любила, — Белов демонстрирует просто невероятную догадливость.

— Как до жирафа, — посмеиваюсь над его пришибленным видом. — Именно! И по той же причине твоя мама недолюбливала меня. Поэтому она тебя так активно в Москву с двоюродным братом сплавляла, чтобы ты скорее меня из головы выкинул.

Пока Илья, выдавая каждые две секунды по короткому смешку, переваривает новости, я гоняю взгляд по его торсу, любуюсь тем, как под трикотажной кофтой угадываются мышцы пресса и мощной груди. Каждую черточку на лице поглощаю, и прямо чувствую, как у меня эндорфины вырабатываются. И улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь.

— Нихрена себе тайны Мадридского двора, — наконец Илья обрабатывает все, что я на него обрушила.

— Мама сказала, что ей стыдно за обман. Она перед нами извиняется. И так расстроилась, когда узнала, что Светлана Ивановна умерла, что расплакалась. А я даже злиться на нее не могу. Да и на что теперь злиться? Столько лет прошло, — все еще пребывая в странном смятении после общения с мамой, плечами пожимаю.

Вот уж не думала, что когда-то в жизни моей довольно строгой мамы-педагога кипели такие страсти.

— Значит мы с тобой, как Ромео и Джульетта были, Оль? — грустно усмехается Илья, возводя те самые страсти в максимально высокий ранг и присваивая им статус шекспировских.

— Представляешь? — улыбаюсь, ощущая неровные удары в груди.

— Они бы нам покоя не дали, наверное… — предполагает Илья.

— Наверное, — соглашаюсь, тоже размышляя о том, чего нас лишили. — Не твоя, так моя…

— Мощная штука — жизнь, — резюмирует Илья, накрывая ладонью мою согнутую ногу.

Я сижу вполоборота, почти свернувшись калачиком, и ближе к Илье подаюсь, чтобы провести рукой по волосам и обвить его шею.

— Удивительная, да.

Мы так сидим какое-то время, просто обнимаемся. Я с замиранием сердца жду, когда он скажет, и он говорит то, что я так боялась услышать всю последнюю неделю:

— Оль, я билет взял на понедельник.

Касаясь его щеки своей, чувствую, как он напряжен. А я даже наоборот. Радуюсь и расслабляюсь. Илья уезжает не сегодня, не завтра и даже не послезавтра. Он и так вместо пары недель пробыл почти три.

— Понятно… — бормочу, чтобы хоть как-то отреагировать.

— Дочка ждет, каждый день спрашивает, когда приеду и что у меня тут за дела… — Илья, зачем-то, оправдывается. — Когда у тебя каникулы?

— У меня нет каникул, — улыбаюсь, в лицо ему заглянув. — Я же учитель, а не школьница, забыл?

— Забыл, — рассеянно губы растягивает. — На майские приедешь?

— Я дежурю на майские, еще не знаю, когда, но точно пару дней вразнобой. Так что… — неопределенно головой качаю.

— Отпуск когда? — настойчиво отбивает Белов и по плечу меня гладит.

— В июле.

— Приедешь ко мне летом?

— Пока не знаю, — теряюсь от такого количества вопросов. — Сейчас только конец февраля.

— Скажи, что приедешь, Оль, — просит Илья.

— Я постараюсь.

— Пообещай, — требует.

— Я не могу ничего обещать, — взглядом отражаю его внезапный натиск и сама иду в атаку, вскидывая бровь.

И ты тоже не можешь.

Илья мой взгляд сразу не выдерживает.

— Мне надо ехать, Оль, — его глаза медленно сползают по моему лицу.

— Я понимаю. Разве я прошу о чем-то?

Отстраняюсь, но Илья меня обратно притягивает, говоря:

— Я бы остался, если б мог, но у меня сейчас очень херовый период. Болтаюсь, как… Ни работы, ни хрена. Я тут, ребенок там… Родной отец знать не хочет… А с тобой я на все забил. Эти недели тут… Какой-то охеренный сон. Я забыл, что так бывает. Да я даже не знал, что так бывает. Только я понимаю, что скоро надо просыпаться… — шепчет сбивчиво. Я нервно сглатываю и даже дышать боюсь, пока слушаю. — Блин, Оль… Я так боялся все испортить. И вот я это делаю.

— Портишь? Каким образом? — вставляю быстро.

— Ты знаешь… — он качает головой, уводя взгляд в сторону. — Ты заслуживаешь лучшего. Не вот этого соплежуйства… А я не могу тебе предложить что-то… определенное… Но это не значит, что я не хочу.

— Не можешь? — переспрашиваю.

— Не могу, Оль.

— Что мешает?

— Да я сам себе мешаю.

— Не расскажешь?

— Это не то, что мужику хочется обсуждать с женщиной. Стрёмно, Оль. Тупо стрёмно.

В который раз недоумеваю, чувствуя в голосе Ильи самоуничижительные нотки. Его внешний облик порой не вяжется с той энергетикой, которая исходит от него. Откуда в нем столько неуверенности? Как она вообще может существовать в столь сильном и отточенном до совершенства теле?

Я не лезла к нему в душу. Ведь если человек хочет поделиться, он сам это делает. Но теперь, когда на горизонте маячит скорая разлука, мне сложнее остаться в стороне.

— Илья… Да что такого? Ты же мне не чужой человек… И я же… — взволнованно облизываюсь. — Я же тебя…

— Не надо, Олька… — договорить мне дает. — Пожалуйста, хорошая моя… — просит, чтобы замолчала. — Ты думаешь, что я — весь такой невъебенный или как раньше… А я не такой. Вот это все — не я.

Я изо всех сил жмурюсь, судорожно забираю носом воздух и, пережив минутную слабость, едва не стоившую мне признания в любви мужчине, которому они, очевидно, не нужны, выпаливаю:

— Тогда какой ты?!

— Никакой — в том-то и дело. Я же говорил. И я думал, ты сразу поймешь.

— Ты меня запутал… — с трудом разлепив веки, головой трясу. — Я тебя не понимаю! Какой — никакой? — Сдвигаюсь назад, поняв, что меня уже больше не держат. — Что за тупые отговорки?! Не хочешь продолжать — не надо! Собрался — уезжай! Я на аркане тебя никуда не тащу! Ничего не прошу! На твою свободу не претендую! У меня своя жизнь, у тебя — своя. И что мы разбежимся, с самого начала было понятно! — мой звонкий голос растворяется в тишине комнаты.

Отвратительно себя чувствую. Все так нелепо. Как же стыдно! Зачем я на него наорала? Дура! Дура! Глупая Оля!

Даже вздрагиваю, когда Илья меня за руку берет и нежно пальцы поглаживает.

— Оль, прости меня.

Я выдергиваю ладонь.

— Да за что мне тебя прощать?! — и снова не выдерживаю его самокритичного тона.

— Не психуй. Я просто… Я… Мне правда жаль. Оль… Если хочешь, я уйду. В гостиницу переберусь.

У меня горит лицо. Сердце сходит с ума.

Я способна усмирять гнев, прятать чувства, скрывать переживания — работа обязывает. Но рядом с Ильей, слушая его совершенно ненужные оправдания, какой-то дешевой истеричкой себя чувствую.

— Если хочешь — разумеется, перебирайся, — вывожу более-менее спокойно. — Я тебя насильно у себя не держу.

Белов меня снова за руку ловит, тянет к себе и крепко стискивает.

— Никуда я не уйду… Я не могу сейчас уйти. Слышишь, я не хочу?

— Вот и всё, — прямо в шею ему сообщаю.

— Оль…

— Всё нормально. Всё правда нормально. И я ни на что не обижаюсь. Ничего не требую. Мы же взрослые люди… У меня тут школа, у тебя там дочка…

— Поехали со мной? — перебивает меня, заметно волнуясь. — В Москве тысячи школ, — добавляет с какой-то безысходностью.

Вроде бы, и зовет, но в то же время… чего-то опасается. Что я соглашусь, наверное.

— Я не могу… Зачем?.. У меня должность, коллектив, ученики, родители, барщина и оброк — в смысле — ипотека, — быстренько и с иронией нахожу массу уважительных причин, чтобы избавить Илью от соблюдения ненужных формальностей. — Но летом, если получится, я приеду к тебе, — добавляю уже всерьез и не ради проформы.

Меня греет мысль о том, что мы еще увидимся. Отпустить его я готова, но забыть и выкинуть головы, души и сердца физически не в состоянии.

— Правда? Приедешь?

— Да. Мы же можем общаться, переписываться, иногда встречаться.

— И тебя это устроит? — недоверчиво спрашивает.

— У тебя в голове какие-то штампы, Белов, — задвигаю на голубом глазу — вся такая независимая. — Думаешь, я хочу тебя захомутать?

— Нет, не думаю.

— Я не хочу тебя захомутать, с тобой не поеду и просить остаться не буду… Я просто… хочу тебя. Хотеть мне тебя можно?

Вопрос виснет в воздухе. Или, скорее, остается риторическим.

Мы целуемся как сумасшедшие.

По комнате разлетаются влажные чмоки, стоны и наши одежда.

Ненавижу зиму. Ненавижу колготки. Колготки — убийцы эротики. Хорошо, что я в своих самых красивых трусах и лифчике.

Сбивчивые мысли, пока шмотки скидываем, вспышками проносятся в голове, но стоит Илье накрыть меня свои мощным телом, как все прочь вылетают.

— Ты не ответил на мой вопрос… — тяжело дыша, смыкаю бедра и торможу, когда горячая головка упирается в меня.

— Тебе все можно… — сипло отбивает Илья, сильнее вжимаясь и толкая член глубже.

— Правда… Всё?

— Всё, Оль.

— Ты сделаешь мне ребенка.

— Что? — он моментально весь воздух теряет.

— Есть небольшая вероятность, что ты его сделаешь, если не наденешь… — перефразирую с более понятной интонацией. — Ты забыл… — обращаю его внимание на то, что он уже наполовину во мне и без защиты.

— Да, сейчас…

Пока Илья достает презерватив, меня терзает очень эгоистичное чувство.

Я за пару секунд проигрываю в голове сценарий, где я вдруг оказываюсь беременной от Ильи. И мою душу наполняет таким невыразимым трепетом, что он проявляется физически, прокатившись по телу ощутимой дрожью. Илья проникает внутрь, но заметив, как меня колошматит, замирает, чтобы спросить:

— Тебе больно?

— Нет, — прочищаю горло и за шею его обнимаю. — Ты чего?

Да. Мне больно. Мне очень больно.

И что я за бестолочь такая?

Ведь все прекрасно. У меня появился шикарный мужик, с которым мы отлично ладим во всех отношениях. И мне не надо пытаться его удержать. Переживать, что уйдет налево. Мне не нужно его обслуживать. Никакого супружеского долга, борщей, котлет, рутины и обязанностей. Хочу халву ем, хочу пряники. Когда захотела пришла, когда захотела ушла. Сама себе хозяйка. Редкие встречи? Ну и что? Зато романтика, как в кино, и сплошные привилегии.

Но нет. Мне же нужны борщи и котлеты. Мне нужна рутина. А еще пеленки.

И не потому что мне тридцать семь, и если не в ближайшее время, то потом — никогда.

А потому что, если не с ним, то ни с кем уже ни за что.

Илья заполняет меня одним легким скользящим движением.

Принимая в себя полностью, с трудом сдерживаю слезы и даже не сразу понимаю, что мыслю вслух, повторяя, как безумная:

— Я люблю тебя… Люблю… Я тебя люблю…