19

Илья

— Ты? — щурясь и сухо глотая, Оля наклоняется ближе к экрану, после чего еле слышно выталкивает: — Да, это ты…

На ее лице тотальный шок.

— Что? Таким я тебе не нравлюсь? — усмехаюсь, оценив ее подмороженный вид. Ольга отводит виноватый взгляд, и я спешу успокоить: — Да все нормально. Я тоже себе тут не нравлюсь. Но знаешь, что самое поганое? Я и таким себе не нравлюсь.

Потому что внутри я все тот же… Чувак с большими сиськами, щеками и тройным подбородком в потной рубашке, которого без конца дрочит тесть, а он уже настолько привык, что тупо похер… Которого не хочет жена, и он тоже ее не хочет, да и, в принципе, они уже давно просто терпят друг друга, потому что тоже привыкли… Который сам убил в себе мужика. Виноватых нет. Властный родственник, нелюбимая женщина, нереализованность — следствие. Причина в поступках и принятых решениях. В моём случае — чаще — в их отсутствии.

Сначала ты просто позволяешь чему-то случиться, потом еще и снова, пока не становишься заложником собственного бездействия.

Я долго и упорно черпал свою инертность, пока до самого дна не добрался и оттуда не постучали.

— После первой ночи у тебя я не собирался продолжать, — говорю Оле. Вскинув голову, она хмурится, очевидно, не готовая и к такой правде. — Я так думал, примерно, пару часов, — улыбку давлю, — всячески себе запрещал лезть к тебе, но все-таки полез. Ну а потом я уже просто не мог остановиться. Я не знаю, что ты со мной сделала, Оль. Я как под кайфом. Без понятия, как с тебя соскочить. И я не хочу, — сообщаю, с трудом балансируя между искренностью и эмоциями. Потому что дико колбасит, что Оля вот-вот все поймет про меня. — Но, как ты, наверное, уже заметила, я не самый уверенный в себе чел, к тому же тормоз…

— Я… Я не знаю, что сказать…

Ольга ненадолго задерживает на мне растерянный взгляд, косится на экран телефона и снова на меня смотрит, разглядывая не только лицо, но и тело. Ее зрительные метания напоминают игру “Найди десять отличий”. Но тут вся соль в том, что для меня разница между тем рыхлым брюханом с узкими глазами на фотке с дня рождения дочери и моей нынешней бородатой подсушенной версией практически отсутствует.

— Тогда просто послушай, ладно? — Тянусь к ней, чтобы взять за руку. — Я люблю тебя, — повторяю и по спине снова проходит озноб. Девяносто килограммов мышц разносит, мля, мурахами. — В этом я уверен. Но мне очень страшно тебя разочаровывать. Мне охренеть, как стыдно, что ты меня таким видишь. И я не того толстого парня имею в виду, — на мобильный киваю.

— Илья, да ты гордиться собой должен! — наконец с жаром отбивает Оля.

— Да чем гордиться-то?! — башкой трясу, давая понять, что она заблуждается. — Ты что не понимаешь, что это вот чмо пропустил мамины похороны из-за своего экзистенциального, сука, кризиса. Звучит солидно, да. А по факту — я просто стремался показаться перед всеми в таком виде, — толкаю пальцем телефон и переворачиваю экраном вниз.

Меня привычно затапливает чувством вины.

— Ты был потом на кладбище?

— Был… Но отец мне этого уже не засчитает, — усмехаюсь горько. — Я даже не знаю, как ему объяснить. Вот это — единственная фотка. Меня даже родители таким не видели, потому что я домой не приезжал последние годы. А потом, когда мама умерла, и отец перестал брать с меня трубки… Я, короче, подвернул ногу, и три дня вообще не мог даже до толчка нормально сходить… — перепрыгиваю с одного на другое. — И как-то зашла Сашка в комнату, расплакалась и сказала, — с трудом прочищаю горло: — Пап, не умирай. Я тогда тоже умру. А я уже, серьезно, мечтал, чтобы от меня все отъебались и живьем закопали. И вот… ради дочери пошел к врачам. Лечился. Диета. Спорт, — кратко обозначаю основные вехи моей трансформации.

— Ты проделал колоссальную работу над собой, — в глазах Оли вспыхивает неподдельное восхищение, а еще слезы стоят. — И я очень ценю, что ты со мной поделился.

— Поделился… — повторяю, нервно посмеиваясь. — Я весь мозг себе вынес, как объяснить тебе, почему я такой припизднутый, но не выглядеть при этом полным аутсайдером.

— Я не считаю тебя аутсайдером, — возражает Оля и требует: — Я запрещаю тебе употреблять такие слова! Ты к себе несправедлив!

Снова улыбаюсь, реагируя на порыв Ольги вставить мне пистонов за то, как я с собой обращаюсь. Для меня уже привычно закапывать себя. Самобичевание — как норма жизни.

— Защитница, — стискиваю в объятиях ту, кто мне теперь мешает заниматься мазохизмом.

— Ты должен простить себя. И прощение не у отца нужно просить, Илья. А у себя самого.

— Ты психолог, что ли? — отстраняюсь, чтобы заглянуть в глаза этой фантастически чуткой и мудрой женщины.

Оля садится ровнее и планомерно вздыхает, чтобы потом засадить мне под дых своим признанием:

— Нет. Я ходила к психологу. Мы с Андреем потеряли ребенка. Десять лет назад. Умер в утробе. Я была на шестом месяце. Поэтому я много знаю о чувстве вины.

Я оторопело трясу головой, хватаю воздух по глотку.

— И после всего он еще… — сдерживаю рвущиеся наружу маты.

Я тоже не был идеальным мужем, только этот ее бывший однозначно пробил дно.

— Бог с ним, — тихо роняет Оля.

Сам бы иначе выразился. Но, прикусив язык, тупо киваю. Невероятно. В голове не укладывается, как, пережив и потерю ребенка, и предательство, Ольга осталась в ресурсе, в то время, как я…

Прищуриваюсь. По шкале восхищения у меня передоз.

— Ты удивительная, — абсолютно не преувеличиваю.

Но Ольга недоверчиво мнется и глаза возводит к потолку, смущенно отбивая:

— Да перестань.

— Мне виднее.

Мы оба умолкаем, не сводя друг с друга взгляда, но тишина эта, хоть и пронзительная, но светлая, благодатная.

Я так боялся предстать перед Ольгой в невыгодном свете, что теперь, когда это случилось, чувствую небольшое облегчение. Есть, чем еще поделиться. Надо же как-то объяснить, как я докатился до такого, и чтобы знала, с кем снова связывается. Но это все потом.

Сперва о самом важном.

Оглядываю себя: голый по пояс, в кальсонах — в таком виде только о важном задвигать.

— Оль, я пока правда не могу остаться. — Горло опять подпирает. — Но я никуда не денусь, — хочу, чтобы знала, что не выпущу ее больше из своей жизни.

— Я знаю. Поехали… — сохраняя ровный тон, произносит Ольга, пока сплетаемся пальцами.

— Куда? — в лицо ее вглядываюсь, думая, что не так понял.

— Да куда скажешь.