20

Илья

— Ты готова бросить школу? — немного подвисаю от ее решимости.

— Пф… Хоть сейчас заявление напишу, — так же твердо отбивает. — Я школе шестнадцать лет жизни отдала. Незаменимых нигде не бывает.

— А карьера?

— Илья, ты меня слышишь, вообще? — хмурясь, Оля закусывает губы и, всплеснув руками, отрезает: — Я уволюсь. Мне плевать на карьеру! Ну не буду я завучем или директором, буду обычным учителем. Или репетитором. Без работы не останусь! В Москве тысячи школ — твои же слова!

— Но ты вчера другое говорила.

— Потому что ты мне не сказал самого главного! — совершенно справедливо предъявляет.

— Ольк, милая, прости…

Стискиваю ее крепко-крепко, зацеловываю губы и шею, но Ольга все равно ворчит:

— Бесишь просто… — с трудом переводит дыхание. — До последнего молчал, как партизан… Я что должна была на ромашке гадать, что там у тебя в голове?

— Ты у меня в голове, — толкаю с хрипом, претендуя на максимальную серьезность. — Просто не хотел, чтобы ты видела меня такой размазней…

— Ну все, поздно. Я вижу тебя, — спешит засвидетельствовать Оля. — И если бы ты только мог взглянуть на себя моими глазами… — обхватив за нижнюю часть лица, Оля даже привстает, чтобы донести до меня: — Никакой ты не размазня, Илья. Ведь это сколько нужно иметь силы воли, чтобы привести себя в такой вид.

— Да, можно привести в порядок тело, а остальное… — чуть пожимаю плечами, и все же договариваю: — Я до усрачки боюсь снова превратиться в того парня. И дело не в килограммах, а в состоянии. Вроде, уже и сам эндокринолог со стажем, понимаю, как работает организм. И все равно этот загон не уходит. Я постоянно на спорте и на особом питании.

— А я тебя черт-те чем кормила… — Ольга прячет лицо в ладонях.

— Не черт-те чем, — беру ее за запястья, чтобы лицо открыть. — Обычной едой нормальных людей без бзиков и загонов.

— Неполезной, — но Оля только хлеще грузится и даже краснеет.

— Хорош. Ты же не знала про мои пищевые привычки. Я не хотел о них рассказывать. А поржать, типа, Оль, сорян, но я не хаваю майонез по своим философским убеждениям, было бы тупо и некрасиво.

— Я же не знала всей ситуации, — видно, как она переживает за то, что кормила меня тем, чем, по мнению всех женщин, нужно кормить большого здорового мужика. И это невозможно очаровательное зрелище. — Просто бы сказал, как есть.

— Как есть… — представляю это и угораю. — Ага. По мне заметно, как это просто? Любимой женщине признаваться в том, что ты тщательно следишь за тем, что попадает в твой организм, как фитоняша, — это не круто, — заявляю по факту. — Я ужасно собой недоволен, Оль. И неважно, какая цифра на весах.

— Думаешь, я собой довольна? Или я ничего не боюсь? — резковато возражает она. — У тебя дочка есть. А я что… Поверь, моя жизнь — тоже не предел мечтаний. И встречи выпускников я не люблю, потому что, как мне кажется, у всех других жизнь удалась.

— Но мужик не должен бояться, — задвигаю нерушимую истину, которую сильному полу внушают с пеленок. — Мужик он просто… должен.

— Считай, что ты мне ничего должен, — заверяет Оля.

И я взглядом ей говорю: в смысле?

— А если я хочу?

— Должен и хочу — это разные вещи, согласись?

— Тебе надо стать коучем. У тебя есть потенциал, — замечаю без всякого прикола.

— Да-да, еще какой потенциал, — она лишь печально усмехается.

— Знаешь, когда я увидел тебя там, на сцене, я подумал — вот у кого точно все в жизни получилось, — делюсь тем ярким воспоминанием.

— Всё, кроме самого важного, — мрачно подхватывает Ольга.

— У меня практически так же, Оль, — сообщаю ей, в свою очередь. — Я сразу после армейки с Юлей познакомился. Даже не встречались толком, она забеременела… Она хороший человек, прекрасная мать… Просто не надо нам было с ней жениться. Но меня так воспитали — сделал ребенка, давай, вперед. Ведь должен. Батя ее свадьбу нам отгрохал. Но какой-то прям любви ни с ее стороны, ни с моей не появилось. В первые годы что-то теплилось, притирались, хотя, честно, не до того было. У Сашки с рождения с почками начались очень серьезные проблемы. Мы все по больницам… Операции, реабилитации…

— Господи… Что сейчас? Как она?

— Слава богу. Здорова, — киваю. При этом мне хочется поплевать через плечо и постучать по дереву. — Ну во-от… — тяну, вспоминая, к чему я вел, — а потом я заболел. Двадцать девять мне стукнуло. Двусторонняя пневмония. Я же по врачам не ходок от слова совсем. Если учесть, сколько мы с дочкой по ним прошли, у меня типа аллергии на людей в белых халатах что-то было. Ну и меня по скорой доставили в инфекционку. То одними антибиотиками кололи, то другими. ИВЛ. Вроде, оклемался. Поправляться начал. За год на десятку. Думал из-за того, что курить бросил. Опять закурил. Но вес не останавливался. В тридцать четыре я весил сто тридцать. Причем даже не понял, как из нормального парня превратился… В… просто… — не могу подобрать сравнение, чтобы не обидеть кого-то из животных. — А Юля молодец. Постоянно дергала, чтобы я сходил к врачам, записывала меня то к одному, то к другому, что-то готовила специальное. Но я вообще в отказ ушел. Работа сидячая, жрать стал как не в себя, без банки пива спать не ложился. Со всеми общаться перестал. Даже в соцсети не заходил. Психологически не вывозил свой новый облик. Я первым забил на себя, а потом и она рукой махнула…

— Гормональное, да? — догадывается Оля.

— Да… Потом уже, когда прошел обследование, эндокринолог угорал, что, типа, батенька, в вашем организме тестостерона не обнаружено. Там целый букет был. Щитовидка, надпочечники. Лечился долго.

Тот момент, что у меня довольно продолжительное время вообще не было женщины, выношу за скобки.

На центнер с лишним у жены не стояло, а у меня не стояло в принципе…

Однако Оля сама поднимает тему, пройдясь по моему голому торсу ревностным взглядом.

— Вы же только год назад развелись, кажется?

— Да.

— Но ты же уже выглядел как-то так?

— Ну почти, — киваю, понимая к чему она клонит: хочет понять, изменились ли наши отношения с Юлей после того, как я похудел. — Оль, я ее уже ни в каком виде не интересовал. Толстый, худой. С пузом, с прессом. Сашка подросла, выздоровела — самое главное, и, оказалось, что нам и поговорить с женой не о чем. Да у Юли уже другой давно. Она бы раньше могла развестись, да все отца боялась. Он очень жесткий мужик. Со своими правилами, — кратко сообщаю о характере тестя.

Но при том, сколько тот для внучки сделала, да и для меня, говорить, что Геннадьевич — абьюзер и душила, было бы свинством.

— А у тебя кто-то был после жены?

— Были, Оль. Я когда в форму пришел, начал наверстывать. Но это какие-то случайные женщины. Вспомнить нечего. И они все смотрели на меня, как на кусок мяса. Не как ты…

— А как я смотрю? — прищурившись и затихнув, Оля ждет моего ответа.

— Ты смотришь на меня, как на того Илюху… Каким я когда-то был. И я будто снова им становлюсь. Безбашенным молодым пацаном, у которого все впереди, — звучит крайне сопливо, и я перевожу тему: — Оль, короче… Это все лирика. Ты правда готова со мной поехать? Потому что… Ну или нам придется мотаться друг к другу несколько лет. Дочку обожаю. Мы с ней лучшие в мире друганы, никогда так надолго не расставались. Даже после развода почти каждый день видимся. Балую ее, конечно. Но, учитывая, как тяжело она нам досталась…

— Да, я понимаю. Подростковый возраст сейчас, и раз у вас такие замечательные отношения, конечно, нужно их беречь, — поддерживает Оля.

— Оль, я не выбираю… Не в приоритете дело. Я просто пытаюсь найти компромисс… Поэтому спрашиваю, если ты готова все тут оставить, то я тебя забираю… Если нет, надо подождать, будем пока ездить друг к дружке.

— Я же сказала. Поеду с тобой, — вот так запросто сообщает она.

— Как жена декабриста? — медленно тяну ноздрями воздух. От меня фонит “Хьюго Боссом”. А от Оли — невероятной женственностью. Без всякой “Молекулы”. Ясность ее намерений что-то поднимает во мне. Что-то чистое мужское. Брутальное и первобытное. — Правда всё бросишь?

— Это же не предложение руки и сердца? — строя мне глазки, еще и подкалывает. — Потому что оно никуда не годится.

— Не годится, — полностью поддерживаю. — Но с фамилией бывшего придется расстаться.

— Придется? — замирает.

— Сто пудов.

Чтобы не сомневалась, в подтверждение слов тянусь к Оле и впиваюсь в ее рот. Целую требовательно, жадно — убеждаю, короче.

И так качественно убеждаю, что Ольга жалуется, как сильно у нее кружится голова.

— Теперь и я не знаю, с чего начать… — растерянно шепчет она минутами позже. — Что мне делать? А родителям я что скажу?

— Скажем вместе. Все решаемо, — задвигаю авторитетно.

— А кухня? — заторможенно моргает она.

— Никитина, ты погнала? — смеюсь и обещаю: — Я тебе новую сделаю. Кухню, спальню.

Все еще дезориентированная, она толкается лицом мне в шею и хнычет:

— Илья, я не могу прямо сейчас с тобой поехать. Я очень хочу, но мне нужно доработать учебный год. У нас экзамены, а я руководитель ППЭ… И выборы в марте, где я председатель в комиссии.

Ольга мягко бьется в меня лбом, я же снова поражаюсь тому объему нагрузки, который она на себя взвалила:

— Никитина, ты робот? Как ты все это тащишь?

— Нормально. Зато некогда думать о том, что я одинокая разведенка, — всхлипнув, она обводит локоть вокруг моей шеи и носом шмыгает. — У меня кроме школы ничего нет, Илья. Ничего…

— Кукла Оля, не плачь… — по спине ее осторожно поглаживаю. — Теперь же есть?

— Теперь, да, — смеется и плачет. — Жизнь налаживается. Полуголый мужик на моем диване цитирует “Иванушек”.

— Смотрю, тебе немного надо для счастья? — отстраняюсь, чтобы в глаза ей заглянуть и вытереть слезы.

— И да, и нет, — осторожно выдыхает она, а потом сокрушается уже по другому поводу: — Вот куда теперь салат девать? И все остальное…

— Пошли к твоим родителям? — предлагаю я.

— Зачем?

— Как зачем? Знакомиться. Официально.

— Не сегодня… Пусть этот вечер будет только наш.

— Ладно. Но если будешь плакать, я тебя трахну, — угрожаю ей, облапав за задницу.

— А если не буду? — хлюпая носом, спрашивает Оля.

— Тоже трахну.

Мы ржем, крепко обнимаемся и просто молчим, пока Оля первой не нарушает тишину:

— Илья… Мне надо тебе что-то сказать… Спросить…

— Слушаю.

— Как ты смотришь на то, что я хочу от тебя детей? — очень тихо проговаривает.

Но даже от ее робкого шепота у меня в голове моментально шумно становится. Кровь приливает к диаметрально противоположным участкам тела — бьет по мозгам, пах горячей волной обдает, чтобы потом отхлынуть и сконцентрироваться за ребрами энергией неведомой силы.

Мне никто никогда такого не говорил. И это мощнее, чем любое другое признание. Я не сразу нахожусь с ответом, настолько меня вштыривает, пока наконец не выдаю:

— Положительно. — Мой рот буквально растягивается до ушей. — Можем сейчас этим заняться.

— Нет. Я же выпила. И сначала нужно обследоваться… — Оля умолкает и поднимает ко мне лицо. — Ой, ты пошутил, да? — стыдливо краснеет.

— Такими вещами не шутят.

— На “прямо сейчас” не настаиваю и вообще не настаиваю. Ты не должен, — в ее глазах вспыхивает сомнение.

— Не должен. Но я хочу, — ввинчиваю с особой твердостью. И включаю дохера умного психолога: — Должен и хочу — это разные вещи, согласись?

— Согласна, — улыбается Ольга.

— Прибереги своё “согласна” для другого вопроса, ладно? — в бок пальцем ее пихаю.

Оля взвизгивает и обещает:

— Хорошо. Приберегу.

— Я люблю тебя, Оль… Очень сильно. Врезался как пацан.

— Как тогда?

— Как тогда и еще больше. Охренеть, как больше.

— И я… Я так тебя…

Его Величество Тестостерон победоносно фигачит по венам. Я решаю, что и так все понятно. Сейчас самое время, чтобы закрыть моей женщине рот. Поцелуем. А потом потренироваться в том, как делать детей.

Оля права. Пусть этот вечер будет только наш. Как и все остальные.