Глава 37

Ярослава

В городской больнице разводят руками. Это не их профиль. Нам нужен центр грудной хирургии.

— Мы бессильны в этом случае, — качает головой врач. — Мы вызвали вертолет, он прилетит в течение часа и доставит вас в краевой центр грудной хирургии.

— Да, конечно. Спасибо.

Никого не пустили с нами. Ни Арину, ни Богдана.

Я в запаре даже телефон забыла у него в машине, но сейчас плевать на это. Пока Есения лежит под капельницами, я натягиваю самую счастливую из своих улыбок:

— Выздоровеешь, поедем гулять в контактный зоопарк.

— А там будут бабочки? — улыбается дочь бескровными губами.

— Конечно.

— Такие красивенькие, с большими крылышками?

— Да, милая. Они даже могут сесть тебе на руку, и ты их подержишь на ладони.

— Ух ты! Я хочу, да.

— А сейчас мы полетим на самом настоящем вертолете!

Глаза Еси слабенько загораются.

— Правда? На самом-самом настоящем вертолете?

— Да! Представляешь! Здорово, правда?

— А куда мы полетим?

— В краевую больницу. Там тебя посмотрят другие доктора.

— Ты будешь рядом, мамочка?

— Конечно, доченька, я буду рядом, — сжимаю ее хрупкую руку.

Дорогу до центра грудной хирургии я не помню, перед глазами лишь бледное лицо Есении.

Все происходит так быстро, что я даже не успеваю посмотреть в окно. В голове куча мыслей, одна хуже другой. Дружеская поддержка нам с Есенией сейчас не помешала бы, но у меня с собой даже нет телефона. Нужно заказать новый и попросить привезти его. Невозможно без связи.

Когда мы приезжаем, все закручивается еще быстрее. Обследования, анализы, катетеры, капельницы, уколы.

Пока Есения спит, ее врач, мужчина под пятьдесят, рассказывает мне:

— Состояние Есении резко ухудшилось. Судя по тому, что я вижу, — смотрит в документы, — вы проводили более традиционное лечение, но сейчас ситуация не та, тянуть больше нельзя. На завтра назначена операция.

Мне хочется разреветься в голос. Упасть на грудь этому мужчине и облиться слезами, потому что сил моих больше нет.

— Есть риск неблагоприятного исхода? — спрашиваю я.

— Риск есть всегда, к сожалению. Но ваш случай достаточно стандартный, так что не стоит паниковать.

— Вы будете оперировать? Скажите, как мне отблагодарить вас?

Мужчина мягко улыбается:

— Не нужно ничего. Мы сделаем все, что в наших силах. Ваша задача сейчас — показать дочери, что вы рядом. Что любите ее. Поверьте, вы очень нужны своему ребенку. Она должна видеть, что все в порядке и нет поводов для страха. И никаких слез, Ярослава.

— Д-да, — шепчу трясущимися губами. — Сейчас я соберусь.

Доктор инструктирует меня, рассказывает, как все будет происходить, что делать дальше. Я выключаю эмоции. Слушаю внимательно, ловя каждое слово, в потом возвращаюсь в палату.

Нас поселили в одноместную. Тут очень чисто, интерьер предельно лаконичен.

Всю ночь провожу у окна, за которым шелестит пожелтевшая листва. Смотрю на звезды и молюсь. Я узнала много молитв за годы борьбы за жизнь Есении, поэтому воспроизвожу их по памяти.

Пусть моя девочка живет…

Утром ее увозят, а я сажусь под дверью операционной.

— Ярослава, операция будет длиться несколько часов, вы можете пока сходить попить кофе.

Невольно улыбаюсь.

— Хоть кто-нибудь воспользовался вашим советом?

— Никто, — тоже улыбается врач. — Но это не значит, что я перестану успокаивать родителей моих пациентов.

Провожаю спину врача взглядом и сжимаю кулаки.

Персонал снует туда-сюда, я слежу за каждым. Может, именно этот человек выйдет и объявит мне хорошую новость? Или тот?

У меня дрожит все тело, в горле пересыхает. Голова пульсирует от боли, глаза сухие, моргать больно. Я знаю, что нельзя доводить себя до такого состояния, но исправить ничего не могу.

Мне очень…. очень хочется помощи.

— Яра! — произносит громко знакомый голос. Я оборачиваюсь и смотрю на то, как ко мне спешит Артем.

Взъерошенный, помятый, небритый. Взволнованный не меньше, чем я.

Поднимаюсь и делаю несколько неуверенных шагов навстречу ему, сомневаясь в том, как вести себя с ним.

Он решает все за меня — подхватывает на руки и вжимает в свое тело что есть силы.