Глава 22.

Жалею ли я?

Мне жаль, что я не доучилась, мне жаль, что у нас не получилось долго и счастливо, мне жаль, что декрет стал для меня таким тяжелым испытанием.

Но мне не жаль, что когда-то давно я пошла на свидание с Сашей Сафоновым и у нас все завертелось.

Я так сильно его любила и он так сильно любил меня в ответ, что жалеть о таком просто невозможно.

В горле внезапно встает ком.

Я мотаю головой и отхожу в сторону.

— Пойду переоденусь, — бормочу я, сделав над собой усилие. — А потом оладьи буду печь.

— Я могу пока тесто сделать, — вдруг предлагает Лиза. — Хочешь?

— Давай. Только…

У меня едва не вырывается «только платье не заляпай», но я сдерживаюсь.

Моя дочь — большая девочка. Она живет отдельно от нас и сама решает вопрос с едой, с порядком, со стиркой одежды.

Пятно, которое она может посадить на свое новое розовое платье, уже не моя проблема.

Умом я это вроде понимаю, но внутри все еще тянет позаботиться, проконтролировать, сделать за нее…

Пора отвыкать.

— Только что? — спрашивает Лиза.

— Только делай теста побольше. Чтобы папе тоже хватило. — Я смотрю на Сафонова, который стоит посреди комнаты, неловко сунув руки в карманы. — Ты же останешься на чай с оладьями?

Не хочу его отпускать.

Будет как-то неправильно, если он сейчас уйдет.

— Оставайся, пап. — Лиза подтягивает повыше рукава платья и хватает телефон. Потом гордо заявляет: — Все, я на кухню. Мне не мешать!

Она удаляется с таким пафосным видом, как будто не тесто на оладьи собралась замешивать, а по меньшей мере обед из трех блюд готовить. Мишленовского уровня.

Сафонов провожает ее взглядом.

— Кажется, ей лучше, — негромко бросает.

— Вроде да.

— Не знал, что она умеет печь оладьи.

— Я ее в одиннадцатом классе постоянно привлекала к готовке, она все умеет.

— У меня дома Лиза ни разу не готовила, — задумчиво говорит Сафонов. — Но и Маринину еду тоже не ела. Только из доставок.

Ревность вспыхивает во мне так резко, что это почти физически больно.

Непроизвольно стискиваю зубы.

Не ожидала, что мне настолько неприятно будет представлять себе их вместе. Не абстрактно где-то в кино или в кафе, а вот так, дома. За семейным столом, где эта хорошенькая блондиночка подает моему мужу ужин, а он шепчет ей: «Спасибо, любимая».

Ну и что, что Сафонов так никогда не говорил.

Это он, может, мне не говорил, а ей скажет. Она ведь не пилит его каждый день, потому что не замучена декретом и проблем с работой у нее тоже нет.

Счастливая, красивая, молодая…

— Пойду переоденусь, — резко бросаю я и ухожу в спальню.

Там падаю с размаху на кровать и утыкаюсь лицом в подушку.

Это ужасно — ревновать своего бывшего мужа. Глупо, бессмысленно и просто невыносимо.

Все давно кончилось, все давно отболело, теперь мне просто нужно научиться с ним общаться как… как с другом.

Память тут же подбрасывает картинки того, как дружески мы с Сафоновым общались в той подсобке, и щекам моментально становится жарко.

— Пипец, — шепчу я в подушку. — Просто пипец.

Что у нас вообще происходит?

Рывком поднимаюсь с кровати, сдираю с себя блузку и брюки и тянусь к любимому домашнему платью-футболке, но тут же передумываю. Достаю нераспечатанный комплект из домашних штанов и рубашки, отрываю зубами бирки и надеваю на себя новые вещи.

Кручусь перед зеркалом и понимаю, что в этой рубашке выгляжу толстой.

И по идее, какая мне разница, но…

— Бесит, — бормочу я, переодеваясь в свое старое домашнее платье.

Сую ноги в мягкие тапочки и выхожу из спальни.

Сафонов стоит у окна, рубашка плотно обтягивает широкие плечи. Мой взгляд скользит по его сильной спине, и низ живота наливается томным предательским жаром.

Какая же у него фигура, черт возьми.

Откашливаюсь.

— Я тут, — глупо говорю я.

Сафонов медленно поворачивает голову. Темные глаза беззастенчиво обшаривают меня всю: от макушки до пушистых тапочек.

По рукам пробегают мурашки, я вздрагиваю, стараясь не одернуть платье, хотя очень хочется. Оно чуть выше колен, я никогда не считала эту длину неприличной, но сейчас мне кажется, что я почти голая.

Потому что Сафонов на меня смотрит именно так — как будто я раздетая лежу перед ним в кровати.

Внезапно во мне вскипает ярость.

Он, твою мать, просто не имеет права так на меня смотреть, когда у него есть эта гребаная Марина!

— Знаешь, что, — цежу я сквозь зубы.

— Что? — в тон мне отвечает Сафонов, продолжая буквально трахать меня взглядом.

— Ты…

В этот момент из кухни доносится отчетливый всхлип.

Мы замираем.

Показалось?

Следом слышится еще один всхлип. Тихий и жалобный.

Я бросаюсь на кухню, Сафонов за мной.

Мы находим нашу дочку около миски с тестом. Она стоит над ней, сжимая в руках телефон, и слезы градом катятся у нее по лицу.

— Милая… — Сердце у меня просто разрывается от жалости. — Заблокируй его сейчас же.

— Я заблокировала, — тускло говорит Лиза. — Но мне его друзья написали.

— Что написали? — спрашивает Сафонов спокойно, но от этого спокойного тона у меня почему-то все волоски на коже дыбом встают.

Повезло этим малолетним говнюкам, что они сейчас не тут. Ох повезло…

— Неважно. — Лиза отодвигает миску с тестом. — Я сделала, мам. Можешь жарить, если хочешь. Я не буду. Я и так толстая…

— Это они тебе написали? — яростно спрашиваю я.

— Какая разница.

— Я им всем ноги оторву, Лиз, — все тем же спокойным тоном сообщает Сафонов. — Обещаю. И руки тоже, чтобы всякую хрень не писали. Даже думать не смей, что у тебя есть проблемы, поняла? Это у них проблемы: мозгов нет и пипирка маленькая. А ты у нас красавица.

— Ты так говоришь, потому что ты мой папа, — бормочет Лиза.

— Я так говорю, потому что ты вся в маму, — уверенно возражает Сафонов. — А красивей женщины, чем она, я в жизни не встречал.

Лиза всхлипывает и внезапно бросается мне на шею. Я ее растерянно обнимаю, а слова бывшего мужа все еще звучат в голове.

Красивей в жизни не встречал…

Он ведь сказал это для дочки, правда? Просто чтобы ее успокоить?

Тем более на Сафонова она похожа больше, чем на меня. Глаза точно его. От меня скорее фигура и овал лица, ну может, волосы еще…

Лиза плачет у меня на плече, я поглаживаю ее дрожащую спину и сталкиваюсь взглядом с Сафоновым. В его темных глазах отражается глухая тоска.

Я не думаю. Мое тело и инстинкты действуют за меня.

Просто раскрываю ближайшую к Сафонову руку в приглашающем жесте, и он делает шаг к нам. Обнимает Лизу и меня.

Размаха его рук хватает на нас обеих, и от этой давно забытой близости меня охватывает дрожь.

Он рядом. Его ладонь касается моего локтя, его дыхание греет мой висок. Лиза тоже рядом. Она вжимается в мое плечо, и там от ее слез тепло и мокро.

Кажется, я сама сейчас расплачусь.

Не могу вспомнить, обнимались ли мы так раньше, все втроем. Может, давно, когда Лиза была совсем малышкой. А потом я была задерганная, Саша — уставший, вечером вечно не было ни сил, ни времени, а в выходные наваливалось столько дел…

Может, нахрен эти дела? Может, надо было просто забить на все, завалиться втроем на диван и вот так вот обняться? Вдруг это могло все спасти?

Лиза поднимает голову и громко шмыгает носом.

— Блин, что-то я совсем, — хрипло говорит она. — Как маленькая.

— Ты и есть маленькая, — тут же сообщает Сафонов очень мягким и очень папским голосом. Так он разговаривал с Лизой, когда та была малышкой.

Дочь закатывает глаза, чуть поводит плечом, отстраняясь, и мы с Сафоновым нехотя выпускаем ее из наших объятий.

Лиза шумно вздыхает, как хорошо выплакавшийся человек, идет к рулону бумажных полотенец, отрывает себе одно и высмаркивается.

— Наверное, Влад и правда козел, — говорит она.

— Не наверное, а точно, — хором сообщаем мы с Сафоновым. Не сговариваясь.

У нас часто так случалось раньше.

— Он козел, — на всякий случай повторяю я, если вдруг до Лизы не дошло. — А ты у нас умница…

— И красавица, — заканчивает мою фразу Сафонов.

Это тоже привет из прошлого, когда мы могли говорить, подхватывая друг друга на лету.

И тут Лиза начинает что-то подозревать.

Она оглядывает нас, прищурившись, и упирает руки в боки.

— Вы что, наконец помирились? — спрашивает она тоном прокурора.

— Помирились, — бормочу я. — Пока дядю Федора из снега вытаскивали.

Сафонов фыркает, тут же распознав цитату из Простоквашино, и продолжает, торжественно подняв палец вверх:

— Потому что совместный труд, для моей пользы, он объединяет!

Я смеюсь, а Лиза смотрит на нас как на дураков. Не понимает, что за бред мы несем.

В детстве я показывала ей этот мультик, но она его, наверное, уже забыла.

— Ладно, — говорит она. — Главное, что помирились. Реально, мам, пап, я рада. Думала уже, что вы до пенсии не будете друг с другом разговаривать.

Мне почему-то неловко, и я хватаюсь за первое, что вижу — за миску с тестом.

— Пора оладьи печь! — громко сообщаю я.

— Мам, я не буду, я ж сказала.

— Ты не толстая, — строго говорю я, перемешивая тесто.

— Да, но все равно не хочется. Прости. — Лиза чуть вздыхает. — Меня рубит, я бы сейчас лучше спать легла.

— Ложись, я тебе сейчас постелю в твоей комнате.

— Нет, мам. — Дочь качает головой. — Я к себе поеду. Пап, отвезёшь меня? Нам же по дороге.

— Конечно, отвезу.

Я стискиваю ложку, которой размешивала тесто. В горле нарастает тяжелый комок, который никак не получается проглотить.

Это нормально, что моя взрослая девочка хочет ночевать в своей квартире, а не со мной.

Это нормально, что она большая и у нее есть свой мир и своя жизнь.

Это нормально, что она выросла.

Я же наоборот радовалась, когда она отселилась, думала, что вот она долгожданная свобода. У меня не было никакого синдрома опустевшего гнезда, я ведь не домоседка какая-нибудь без цели в жизни. Но почему-то именно сейчас меня накрывает отчаянием и одиночеством.

Вдруг думаю, что если бы я перед разводом родила ребенка, ему бы сейчас было пять. Милый нежный возраст с обнимашками и бесконечными «мам, смотли!»

Лиза в пять лет была безумно привязчивой, ходила везде за мной как хвостик, я тогда буквально мечтала об одиночестве и тишине. А сейчас становится жутко от мысли, что через несколько минут в квартире никого кроме меня не будет.

Я ведь думала, мы посидим все втроем и попьём чаю. Успокоимся после этого ужасного вечера.

А они сейчас уедут, и останусь только я и эти чертовы оладьи, которые надо жарить.

Для кого? Я ведь их даже не люблю!

Разжимаю пальцы и слежу, как ложка медленно сползает вниз с края миски и тонет в тесте. На поверхности сначала собираются пузырьки, но скоро и они исчезают.

— Собирайся, — командует Сафонов Лизе. — Поехали.

— Телефон не забудь, — включается у меня материнский режим.

— Уже взяла.

— И не пиши этому козлу, хорошо?

— Мам, я разберусь, — Лиза закатывает глаза.

— Видели мы, как ты разобралась, — ворчу я. — Лучше этому мальчику напиши, который сегодня с тобой познакомился.

— Он мне уже сам написал, — фыркает она. — Еще когда я в машину села.

— И ты ответила?

— Нет, конечно.

— А ты ответь, — предлагаю я.

— Не надо никому отвечать, — чеканит Сафонов. — Что за бред? Пусть лучше учится.

— Мне он понравился, — настаиваю я. — Дай парню шанс!

— Ладно, я ему отвечу, — говорит Лиза и вдруг коварно улыбается. — Но ты тогда помиришься со своим Андреем. А то ходишь без него грустная, совсем потухла. Думаешь, я не вижу?