Глава 17

Дарья

— Мам, а когда приедет этот Черт и построит моему Стеклышку домик? – дергает меня за руку Маришка, нетерпеливо крутится вокруг как юла.

— Что? Какой черт?

— Ну этот дядька который на мой праздник приходил с тетенькой, на Барби, похожей. У ней было платье зашибенное, красное как кровь.

— Мариш, так нельзя говорить про людей, тем более незнакомых. Они наверняка хорошие, — выдыхаю я. В моей дочери нет ни капли крови Мерзликина, но она полностью его копирует. Побирает все до   крошечки, и это делает их невероятно похожими. Мишка принес мою девочку домой из роддома, распеленал и сошел с ума.

«Это мое лучшее произведение» — выдохнул он тогда. И я до сих пор помню лютый ужас, который пробежал по моему позвоночнику сосульчатыми иглами.

— А папа так говорит. Значит можно, — притопывает ножкой малышка, хмурит бровки, как ее... отец. Ее вырастил Мишка, воспитал, вынянчил, ночей не спал. Игорь прав, я не имею права ее ломать. Это и невозможно. Эта капризная упрямица не примет никогда никого, у нее один отец – любимый и единственный.

Мама идет рядом, молчит, но я вижу торжество написанное на ее холеном лице. Все против меня. Ощущение, что я попала в какую-то бредовую сказку, и теперь не могу выбраться из нее, как в книге про попаданок. Только порой реальность гораздо страшнее выдуманных историй. Страшнее и сложнее.

— Иди, детьми побегай. А то скоро одичаешь,- подталкивает мама Маришку в сторону детской площадке, на которой кишмя кишат дети. Словно маленькие обезьянки, свисают гроздьями со разноцветных турников. Суета, шум и смех отовсюду. И мне так хочется туда. В беззаботность. Но вернуться в прошлое к несчастью невозможно.

— Да ну, ба, там одна малышня, — морщит нос моя дочь. Морщит как Мишка. И глаза у нее как две льдинки становятся. — Я на батут, можно же?

— Конечно, — уверенно кивает мать, а у меня в сердце впивается ледяная тонкая игла. Предчувствие. От которого нечем дышать.

— Мариш, батуты опасны, — цепляю доченьку за руку. Не хочу ее отпускать даже на минуту.

— Не дури, Даша. Если бы детские аттракционы были опасны, их не натыкали бы на каждом шагу, — кривится любящая бабушка.

— Мам, люди не думают о безопасности в погоне за деньгами. — выдыхаю я. То, что мать подвергает мой родительский авторитет насмешке в присутствии Маришки меня злит до головокружения. Но я снова молчу. Снова, и снова. Как и всегда.

— А папа говорит, что ты паникерша, — беззубо улыбается мое солнышко. Моя единственная отрада в этой чертовой жизни. Может и вправду? Может я просто боюсь потерять эту тоненькую ниточку, связывающую меня с МОЕЙ дочерью. Я и вправду глупая. – Ну мамочка, ну пожалуйста. На самый малюсенький батутик. Ну мам, мам, мам, — вертится возле меня Маришка и я сдаюсь, под тихий смешок матери.

— Ты же не совершишь глупости? — провожая взглядом внучку тянет она. Улыбается фальшиво, машет оглядывающейся на нас девочке. Она ее не любит. Потому что боится, потому что знает. И если бы не слепая любовь к дочери Мишке, ни на бы не подошла к моей дочери ни на шаг. — Знаешь ведь, кому будет хуже всех, если ты сойдешь с ума?

— Мама, это не твое дело. Ты уже все сделала, что могла, чтобы я жила вот так.

— Как? Как королева, а не как шлюшка принесшая в подоле? Не как дочь преступника, убившего ребенка. Как бы ты жила, дурочка?

— Мама, нельзя сделать людей счастливыми принудительно. Я не могу быть счастлива с тем, кого ненавижу. Я не люблю мужа. Ложусь с ним в кровать, а думаю о другом и все время боюсь назвать его чужим именем. Это страшно. Это ведь не отец сбил того мальчика, — шепчу я вопрос, ответ на который давно знаю. – Мама, ты понимаешь, что ты убила не только того ребенка? Ты всех нас сделала заложниками. И отец Маришки мог бы ее воспитывать, и любил бы не меньше чем Мерзликин, — я уже кричу, голос срывается от боли в сжавшихся связках

— Я всех вас сделала людьми, — кривит губы мать.- Счастливо жить захотела? Что же ты отказалась тогда так легко от любви своей. Значит не любила ты того нищеброда. А теперь как стал он что-то и себя представлять – одумалась. Молодец, доча.

— А ты не думаешь, что я просто сделала это из любви к вам? Ты не спрашиваешь, как бы я жила? Если бы отец безвинно сел в тюрьму. Мама...

— Я думаю, что тебе надо родить Мише сына. И жить как живешь. Это не я, а ты всем переломаешь жизни, если вдруг рехнешься окончательно. А отец это не тот, кто один раз молодец.

— У нас не получается, — выдыхаю я. Боль сменяется страхом. – Мишка винит меня, но я прошла все обследования. А он отказывается, говорит, что у него все отлично. Ты представляешь, что было бы, если бы он согласился? — из моей груди рвется истерический смех. – Мама, я так мечтала, что он сделает анализы.

— Он бы тебя убил, — на лице матери снова страх.

— И хорошо, — успеваю сказать я. Крик несется со стороны батута. Того к которому совсем недавно убежала Маришка. У меня все внутри леденеет. Кричит моя дочь надрывно и болезненно. Я срываюсь с места, забыв обо всем на свете.