Глава 18

Дарья

Маришка бледная как полотно лежит на земле. И мне кажется, что я схожу с ума. Я смотрю на золотистые волосы малышки, вымазанные кровью, такой яркой, ослепительно алой.

— Девочка моя, — падаю на колени возле крошки, без которой моя жизнь ничего не значит и не стоит. Люди толпятся вокруг, кто-то звонит в скорую, а я смотрю на заострившийся родной носик и, кажется умираю.

— Что случилось? – поднимаю глаза на напуганного молодого парнишку. На груди которого прицеплен бейдж работника парка. — Что с моей дочерью?

— Она упала неудачно. Я не виноват. У нас все технические требования соблюдены, — лепечет служащий.

— Девочка виновата? – голос моей матери звенит. — А ты, ушлепок, куда смотрел?

Маришка дышит слабо. Но дышит. Губки ее посинели. Ложусь рядом, прямо на землю. Мама кричит теперь уже в телефон, судя по имени Миша, которое она через слово произносит. И теперь в ее тоне не властность, а страх и заискивание.

 Скорой все нет. Минуты тянутся как резиновые. Моя малышка. Моя жизнь. Глажу спутанные кудряшки, просто, чтобы чувствовать нашу неразрывную связь.

— Мама, — тихий шелест заставляет мое сердце колотиться. — Не плач. Мамочка.

 Я и не замечаю, что по моим щекам ручьями текут слезы. Она так похожа на своего отца. И я не смогу без нее. Не знаю ни одной молитвы. но молюсь про себя. Только не отбирай у меня ее, боже.

— Мариш, детка. Ты не шевелись только. Сейчас приедут врачи и все будет хорошо. Слышишь?

— Я пить хочу. Мам, дай водички. Я шла к вам попить, а потом... Не помню. Болит, мам, болит, — шепот малышки становится все тише. И язык у нее заплетается.

И мне кажется я схожу с ума.

— Тут ребенок. Вы где ездили так долго? Вы понимаете, что...

Над нами склоняется уставшая женщина. Не обращает внимания на претензии моей слишком громкой матери. Светит в глаза Маришки фонариком. Поджимает губы.

— Вы мама? – спрашивает меня. Я лишь киваю. – Идите в машину. Вы тут мешаете только. Все хорошо будет, слышите?

— Правда?

— Да. Но кровопотеря большая. И шоковое состояние. Повезем в хирургию.

— Что с моей дочерью? – все внутри леденеет в ожидании приговора.

— Перелом открытый с разрывом тканей, ушиб головы. Девочка потеряла много крови. Идите. Нам надо работать. Сейчас отвезем вас в больницу. Ее надо оперировать, чем скорее тем лучше.

— Я тоже поеду, — вмешивается мать. А я не хочу. Я не хочу чтобы она ехала с нами. Если бы не она, ничего бы не было. Я бы ни за что не позволила Маришке идти на чертов аттракцион.

— Нет, — говорю твердо, глядя прямо в глаза родительницы. — Мама, просто дождись Мишу, пожалуйста. Расскажешь ему, куда нас повезли.

— Я ему сказала, что это ты позволила Маришке батут, — мать боится не за внучку. О боже.

— Мама, как ты вообще можешь сейчас... Ты чудовище,- иду к машине скорой, не оглядываясь. Не хочу. Боюсь, что не сдержусь. Она снова сделала так. Как было удобно ей. Не думая ни о ком, кроме своего спокойствия. Ни о том, что по ее вине пострадала ее внучка, ни о том что чувствую я. Ни о том, что маленькая моя девочка сейчас страдает от боли и борется за жизнь. Она просто боится потерять благополучие, щедрой рукой отсыпаемое ей монстром. Таким же как она сама. Моя мать ничем не лучше чудовища зятя.

Держу в руке крошечную ладошку дочери, которая сна себя сейчас не похожа. Крошечная на этой странной каталке, словно воробушек. Белая повязка на ее головке, выглядит чудовищно странно. И алые пятна на бинтах кажутся мазками какого-то ненормального художника.

— Ты мое сокровище, — шепчу я. Она слышит меня. Точно, глазки под прикрытыми веками движутся. — Я жизнь за тебя готова отдать. Знаешь, когда ты родилась, мне показалось, что мир стал ярче.

В приемном покое больницы у меня Маришку забирают. Выдирают вместе с сердцем. Увозят куда-то, куда мне нет хода. Я заполняю какие-то документы бездумно, на автомате.

Мишка врывается в больницу вихрем. Я слышу его рев, властный, надменный. Сжимаюсь по привычке, что не укрывается от взгляда женщины врача, которая сидит напротив за столом. Смотрит сочувственно.

— Вам нужна помощь? Может быть...

— Нет, я справлюсь, — выдыхаю я, поднимаясь с неудобного стула.

 Мой муж в холле приемного покоя рвет и мечет. Затихает лишь увидев меня, и то ненадолго.

— Ты... Я ведь предупреждал тебя, сука. Я говорил, что с тобой сделаю, если не уследишь, — рычит он, сжимает кулаки. Если бы не санитары со скорой, которые стоят рядом, да медсестры курящие в предбаннике, мне бы дано уже досталось. — Если с моей дочерью...

— Миша, она и моя дочь, — шепчу я. — И я умираю от страха. Пожалуйста, будь милосердным. Нам сейчас надо быть вместе, — слезы обжигают щеки. Я не боюсь сейчас мужа. Я умираю от страха за мою доченьку.

— Пойдем, — Мишка приобнимает меня за плечи. Впивается пальцами до боли, но сейчас это благо. Отрезвляет и помогает не сойти с ума. – Где наша принцесса?

— В операционной.

 Конечно нас не пускают. Мы сидим на неудобной клеенчатой скамейке. Чужие. Как и всегда. Ждем приговора. Молча. Я не хочу оправдываться. Он не желает слушать.

И этот больничный коридор сейчас как чистилище. Показывает нам всю нашу жизнь, как она есть.

Мишка вдруг вскакивает, бросается к вышедшему из двери врачу, которого я проморгала. Занятая дурацкими мыслями. Это он мне тоже припомнит. Не сейчас. Чуть позже. Когда мы останемся одни. Как он говорит всегда «Будет больно»

— Большая кровопотеря. Мы сделали все, что могли, но нужно будет переливание. У нас есть небольшой запас нужной крови, но может понадобиться больше. Я кину клич, но кровь редкая, да для ребенка.

— Любые деньги, — как всегда, рычит Мишка. — Я сдам. Жена моя. Озолочу, только спаси мою принцессу.

— Да, конечно. Но нужно будет дождаться результатов анализов и проверить кровь на совместимость.

— Я ее отец, — хмурится мой муж.

Я откидываюсь спиной на шершавую казенную стену. Мне осталось мучиться совсем недолго. Мама, мама. Чего боялась, то и случилось.