Глава 7

Дарья

Гостиная украшенная золотыми шарами — единорогами выглядит весело и празднично. Маришка в восторге от этого дизайнерского безумия. Кубарем скатывается по лестнице. Золотистые кудряшки сияют в лучиках зимнего солнца, заливающих комнату сквозь витражные окна. Шторы с них сняли, завесили проемы шуршащим золотым дождем, и теперь кажется, что я нахожусь в странном волшебном зазеркалье.

— Вау, мамочка, — задыхается от счастья моя любимая девочка. Улыбается во весь рот, показывая трогательное отсутствие переднего зуба.- Клево. А папа дома? Он еще спит, да? А можно я его разбужу? Можно? Можно? Можно?

— Детка, сначала надо одеться. Нехорошо бегать по дому в трусиках и маечке. И ножки наверное замерзли, — что сказать дочери? Что ее отец вернулся под утро, нетрезвый и злой? Что я спала на диване в этой веселой гостиной? — Там я приготовила тебе платье. Но сначала, мы почистим зубы, съедим праздничный завтрак, нарядимся и пойдем будить папу.

— Точно. Он знаешь, как офигеет, когда увидит меня раскрасавишной? – моя девочка аж подрагивает от возбуждения. Разноцветные глазенки сияют. Она ждет каждый свой день рождения с таким непосредственным нетерпением. Детство прекрасно, в нем еще есть беспечное счастье, которое с возрастом наверное умирает. Я ненавижу свои праздники, терпеть не могу дорогие украшения, которыми муж меня заваливает следуя какому-то своему протоколу. Я должна быть эталоном, визитной карточкой. Кем угодно, но не человеком. Трудно им оставаться снова и снова замазывая синяки. На лице они проходят быстро. Но на душе... Там их не закрасишь тональным кремом. — Ма, ну мам. Ну идем уже.

— Да, бежим, — подхватываю на руки свое сокровище.

— Я тяжеленькая, — шепчет Маришка, крутится в моих объятиях.- Папа будет ругаться, что ты меня на ручки взяла. Он говорит, что тебе нельзя носить на ручках больших девочек, потому что ты «хрупская». А еще он говорит, что вы мне братика подарите. Подарите же?

— Наверное. — Черт, я злюсь. Мишка решил на меня воздействовать через дочь. В своем репертуаре. Он все делает так, как желает он сам. И знает, как меня свернуть в бараний рог. Есть вещи пострашнее и сильнее оплеух. Страшнее всего потерять себя. И я непреклонно качусь именно к этому небытию, в котором я не распоряжаюсь своими телом и душой. Очень быстро. Хотя, скорее всего я давно достигла дна, но наивно полагаю, что все еще жива, — Мариш, это быстро не бывает. И вообще... Братик это огромная ответственность.

— А я хочу братика. Но сначала пони. Пони я прямо сегодня хочу. Я его назову знаешь как? Антуаном назову, вот. А на следующий день рождения... Ну, папа сказал... Что братик, да? – егозит малышка, утыкается носиком мне в щеку, сопит, как крошечный ежик.

— Я поговорю с папой. А теперь, о моя принцесса, у нас куча дел. Скоро привезут торт, а ты еще не облачилась в королевский наряд, и не съела феечкину кашу в которую она добавила немного волшебства.

— Правда? — ямочки на щечках. Она... Так похожа на мое прошлое. Любимое, сладкое, горькое, безумное. В горле сохнет. Глаза ломит от слез. И эти ее разноцветные озера, они держат меня, не дают пробить чертово дно отчаяния. И я понимаю, что пока все же жива.

— Да. Кто съест эту кашу праздничную, тот быстро вырастет и станет очень умненьким, — смеюсь я, боднув легонько в животик свое сокровище. — А кто не доест того я защекочу.

Маришка с визгом бросается вверх по лестнице.

— Эй принцесска, я люблю тебя, — смеюсь я вслед крошечной моей замечательной девочке.

— А я вас с папой люблю прелюблю, — замирает на последней ступеньке Маришка. Сердце падает куда-то в бездонность. Представляю, как могло бы быть, если бы я не смалодушничала шесть лет назад.

— А вот и враки. Ты любишь папу сильнее, — басит Мишка, словно из воздуха материализовавшись. Я вздрагиваю, дышу через раз. Господи, дура. Он же не умеет читать мысли. И не видно по моему мужу, что ночью он был зверем. Красивый, мускулистый, улыбка белоснежная. Благоухает свежестью и дорогим парфюмом. С иголочки, как всегда. Подхватывает мою дочь, подкидывает в воздух. Никто и никогда не сможет подумать или поверить, что этот любящий отец семейства по ночам превращается в жестокого «Синюю бороду». Темная сторона моего мужа невидима никому.

— Дорогая, ты сегодня сияешь. Помнишь, когда наша дочь родилась, я примчался в роддом и как дурак залез по водосточной трубе к тебе на второй этаж с цветами в зубах?

— Это незабываемо, — улыбаюсь я, глядя на мужа. Не смогла я его полюбить, как ни старалась. Думала, что так и надо. И иногда чувствую что-то, несравнимое с тем, что я испытывала к Игорю. И эти его жесты широкие... Показушник. Но я хуже него, я врушка. Я обманываю не только его, и меня это ломает. — Когда тебя приняли полицейские мне было особенно весело,- подставляю щеку для поцелуя. Но ему мало. Он разворачивает меня к себе, впивается в губы, жалит поцелуем.

— Тили-тили тесто, — заливается Маришка в его огромных сильных руках. — Папа с мамой целуются. Ха-ха-ха.

— Она не невеста мне, доченька. Твоя мама моя жена навсегда. Любимая и самая сладкая. Дашута, смотри, что у меня есть. Поздравляю тебя с первым юбилеем нашей красавицы, — осторожно ставит на пол крошечную малышку. Словно вазу хрустальную. "Навсегда" — стучит в висках это признание, больше похожее на угрозу.  Достает из кармана очередной бархатный футляр. И я делаю вид, что удивлена, хотя сейчас до зуда хочу утереть губы от поцелуя.

— Это... Это восхитительно, — ничуть не кривлю душой, рассматривая очередной дорогой дар. Только вот сердце проваливается куда-то в пятки, а к лицу приливается вся кровь. На бархате лежит не кольцо и не браслет, а дурацкий кулон в форме кристального сердца из моего прошлого, в которое меня засасывает, словно в болото. Игорь подарил мне свое сердце – стеклянное и хрупкое. А я не сберегла. Просто не нашла кулон в один непрекрасный ден, он исчез, испарился. Хотя я берегла его как зеницу ока. Гоню прочь ненужные воспоминания.

— Не нравится? – приподнимает бровь Мишка. – Я думал, ты обрадуешься.

— С чего бы? – мысли мечутся, словно спугнутые птицы.

— Ну просто помню, как ты расстроилась, когда потеряла побрякушку. Заказал у ювелира копию. Только дороже цацка твоей. Тут рубины, золото белое. Но похоже же? Я нашел фотку, где ты в том кулоне. Слушай, а чем он так тебе дорого был?

— Мишаня, спасибо, — целую мужа в гладко выбритую щеку. Черт, мне сейчас адски стыдно. За все, за нелюбовь, за ложь мою. — Тот кулон просто мне подарила подруга, прежде чем... Просто она потом погибла. Понимаешь? Я ее очень любила.

— Подружка значит, — кривит губы Мишка. — Сочувствую. Бедная ты моя. Так страшно терять любимых, правда же?

— Что? — вздрагиваю, отведя глаза от украшения.

— Ничего, просто я тебе обещаю, что всегда буду рядом.

— Пап, а знаешь, что мне мама сказала, — Маришка. Солнышко, слава богу, прерывает опасный разговор. – Она сказала, что у меня будет братик, только не сразу, но на следующий день рождения...

— Правда? – мурчит мне в ухо огромный хищник, от него исходят волны огненной энергии. Руки Мишки на моей талии, которыми он меня притягивает к себе, кажутся каменными и раскаленными. — Я пожалуй останусь дома, не поеду в офис. И мы прямо сейчас приступим к созданию подарка... Детка, я с ума по тебе схожу.

— Миша, тут же ребенок. И у нее праздник. Давай не сейчас, — хриплю я, даже не пытаясь вырваться из капкана его объятий.

— Да, детка. Ты права, — выдыхаю, чувствую свободу.- Но ночью не отвертишься. Я до обеда поеду в офис. К торжеству вернусь.

— Да, дорогой, — наконец могу дышать.

— Забыл сказать, в список гостей внеси еще трех человек.

— Они точно придут? – снова задыхаюсь я, чувствуя, как пол под моими ногами ходит ходуном. Я не знаю кого пригласил мой мучитель, но почти уверена, что это будет Игорь и его женщина. И мне больно, будто в груди проворачивается ржавый клинок.

— О, детка, это интрига, — хмыкает Мишка, — но знаешь же, мне редко кто отказывает. Да и не обеднеем мы, если пропадет три порции горячего. Все, дорогая, я побежал.

Поцлуй в нос, шлепок по заду. Мой муж меня любит. Любит мучить.