1 глава. Алина

1 глава. Алина

— Алина, там тебе привезли двухстворчатый шкаф с закрытой черепно-мозговой, —

голос в динамике звучит так привычно буднично, будто речь идет о чашке кофе, а не о чьей-то расколотой башке.

— Как состояние? — спрашиваю на бегу, уже разговаривая с врачом скорой.

— Да нормальное, мы дальше поехали.

Обнадеживающе.

Спускаюсь в приемный покой. Оглядываюсь. Стол пустой. Значит, человек лежит на каталке, сейчас сестры примут, и поднимем в палату.

Подхожу, беру сопроводиловку, читаю диагноз:

«Закрытая черепно-мозговая травма».

Это я уже в курсе. Дежурная фраза на все случаи жизни. Упал, стукнулся, лежит — пишем ЗЧМТ.

Читаю дальше графу «Что случилось» и тихо офигеваю.

«Шел. Упал. Опух. Умер».

Ужасаюсь. Мать честная.

Это что же за подлянку скорая нам среди ночи устроила?!

Сами не хотят с покойником возиться, милицию вызывать — так они нам его подсунули, как нераспечатанную посылку.

Снова перечитываю. «Шел. Упал. Опух. Умер».

Ну, хоть лаконично, без воды. Стивен Кинг отдыхает.

— Твою ж дивизию, — шепчу себе под нос и хватаю рацию.

Вызываю бригаду, которая привезла этого «двухстворчатый шкаф, не поддающийся ремонту».

Голос на том конце расслабленный, даже сонный:

— Слушаю.

— Вы мне кого привезли?

— А чего такого? Обычная травма… — флегматично летит в ответ.

— Так он же мертвый! — почти кричу я.

— Что, уже умер? — в голосе сквозит искреннее удивление. — Мы же живого везли…

— А чего ж вы тогда в карте написали: «Шел. Упал. Опух. Умер»?

Тишина.

Потом пауза, а следом — гогот. Настоящий, раскатистый, с присвистом. Я стою в шоке и не знаю, как на это реагировать. Медики, конечно, черствеют с годами, невозможно всю боль через себя пропускать, но не до такой же степени!

— Алина, — сквозь смех выдают мне, — это мы торопились и сократили. Опух. Умер — это «опухоль умеренная». Ну ты чего, серьезно все восприняла?!

— Вы… — я подбираю слова, но цензурные кончаются. — Ненормальные! Вы меня сейчас на пару лет ближе к инфаркту придвинули!

— Бывает, — беззаботно отвечают и отключаются.

Бывает?!

У них бывает, а у меня сейчас нервный тик начнется от их сокращения.

Кладу рацию. Выдыхаю. Ладно. Пойду познакомлюсь с пациентом, пока он еще жив.

Подхожу к каталке, чтобы взглянуть на этого «покойника» лично, а там… тихо посапывая, спит вдупель пьяный мужик.

На лбу — здоровенная, сантиметров пять в диаметре, фиолетово-синяя шишка. Классическая «третья нога» посреди лица.

Да, знакомство откладывается до лучших времен.

Я уже собираюсь позвать санитаров, чтобы переложили это здоровенное чудо на койку, как вдруг…

Не может быть!

Всматриваюсь в лицо и, несмотря на одутловатость и небритость, узнаю в пациенте моего бывшего одноклассника Измайлова.

Того самого, в которого я была безнадежно, до зубовного скрежета, до слез в подушку влюблена весь последний год в школе. С кем прогуливала уроки, витала в облаках, смеялась и целовалась украдкой.

Того самого, кто на выпускном предал меня и танцевал с другой, заявив, что я чересчур аппетитная для него, намекая на мои обширные формы.

Господи, за что мне эта встреча?

Вот это подстава-подстава.

Я стою, смотрю на Сергея, и во мне борются два желания: профессиональное и человеческое.

Профессиональное говорит: «Осмотри пациента, оформи историю, измерь давление, положи лед на шишку, переверни голову на бог, чтобы не дать захлебнуться рвотными массами, и забудь о его существовании хотя бы до следующей встречи».

Человеческое орет: «Оформи историю, выйди в коридор и пусть помучается гад! Я тогда целый месяц проревела!»

— Алинка, ты чего, как изваяние, встала? — в дверях появляется санитарка тетя Зина, в вечном своем накрахмаленном колпаке. — Мертвый, что ли?

Вздрагиваю. И она туда же.

— Нет, — отвечаю, не отрывая взгляда от моего личного дьявола. — Живой. Даже слишком.

— Ну и чего стоишь? Давай оформляй.

— Он мой бывший одноклассник, — выдыхаю зачем-то.

Тетя Зина поднимает брови домиком.

— О, дела. Любовь-морковь?

— В прошлом, — поправляю ее. — Сейчас — чистая неприязнь и желание поставить ему мильгамму или магнезию.

— Ну и поставь, — философски замечает тетя Зина. — Хуже не будет.

Остаюсь одна с этим ходячим, вернее, лежачим напоминанием о юношеских страданиях.

— Измайлов, — говорю в пустоту. — Ты хоть знаешь, как неудачно ты вписался в мою ночную смену?

Он, естественно, не отвечает и еще и во сне улыбается.

Пытаюсь представить, что ему снится. Наверное, как он героически шел, потом упал, опух и умер.

Начинаю осмотр.

Давление — сто на семьдесят. Пульс — ровный, пьяный. Зрачки — сужены, на свет реагируют. Гематома впечатляет. Похоже, у него там не только опухоль умеренная, но и сотрясение.

Санитары забирают его через десять минут, катят по коридору к лифту, а я смотрю вслед.

— Не переживай, — говорит тетя Зина, подходя ко мне. — отлежится и уедет. Ты его и не вспомнишь больше.

Вздыхаю.

— Вряд ли.

— Думаешь, не уедет?

— Думаю, не забуду. Я его, гада, десять лет забыть не могла, а вы говорите — не вспомню.

— Тогда действуй, — она подмигивает. — Кольца на пальце у него нет. А ты врач, значит, всемогущая сила в больнице. Хочешь – колоноскопию назначишь, хочешь – пункцию костного мозга.

Выдыхаю и иду в ординаторскую.

Закон подлости, ты прекрасен. Я могла спокойно досидеть эту ночь, но ты решил разбередить старые раны.

— Ну ладно, — говорю себе. — Завтра он протрезвеет и будет видно, что как сложится. Может, он даже не узнает меня.

А если узнает?

Тогда пусть помучается. За все.