Эпилог

Эпилог

Девять месяцев спустя.

Вхожу на отделение. Надежда Петровна замечает меня и улыбается так, будто я выиграл в лотерею и поделился с ней.

— О, голубчик пожаловал. А Алина Сергеевна в ординаторской. Идите, не стесняйтесь. Все уже разошлись.

— Я не стесняюсь, Надежда Петровна. Я просто всегда тактично жду.

— Тактичный он, — фыркает медсестра. — А кто в прошлую пятницу при всех ее в ординаторской целовал?

— Это была клиническая необходимость. У нее давление подскочило, я решил его стабилизировать поцелуем-терапией.

— Ох, бесстыдник, — качает она головой, но глаза смеются.

Иду по коридору мимо первой палаты — той самой, где я лежал примерно девять месяцев назад с ЗЧМТ. Теперь там лежит какой-то дед с радикулитом, но я все равно каждый раз вздрагиваю и, как собака Павлова: вижу палату — вспоминаю, как Алина держала меня за руку и говорила: «Я никуда не уйду».

Тогда я думал, что это профессиональное. Сейчас знаю — нет.

Захожу в ординаторскую. Алина сидит за столом, склонившись над картой. Волосы собраны в пучок, на носу очки (она их терпеть не может, но без них уже не видит мелкий шрифт). Белый халат, под которым угадываются те самые «аппетитные формы», из-за которых я когда-то сморозил ту дурацкую фразу.

Смотрю на свою любимую женщину и думаю: как много мы потеряли.

Отмахиваюсь.

Ладно, теперь наверстываем.

— Твой любимый мужчина пришел, — объявляю с порога.

Она поднимает голову. В глазах — усталость после ночной смены, но когда видит меня, эта усталость куда-то уходит или прячется.

— Мой любимый мужчина — это доктор Хаус, — отвечает ехидно и поспешно снимает очки. — А ты просто парень с кофе.

— С кофе и круассанами, — поправляю, ставя пакет на стол. — И с предложением свозить тебя сегодня в кино. Если, конечно, ты не уснешь прямо в кресле машины.

— Я не усну. Я тренированная.

— Знаю. Ты просидела со мной ночь после ночной смены, я помню.

Алина краснеет. Вот это я люблю больше всего — видеть ее реакцию, когда я напоминаю ей о том, что она тогда чувствовала. Профессиональная маска трещит, и появляется та самая девчонка, которая спорила со мной о жизни на Марсе.

— Это был врачебный долг, — говорит она, но голос уже не такой уверенный.

Сажусь напротив.

— Интересная у вас тут практика.

— Измайлов, — она хмурится, но в уголках губ — предательская улыбка. — Ты меня отвлекаешь. У меня эпикризы.

— А у меня — выходной, и я хочу провести его с тобой.

— У меня смена до восьми.

— А у меня — терпение до семи максимум.

Смотрит укоризненно.

— Ладно. Подожду до восьми.

Алина вздыхает, но берет кофе. Делает глоток, закрывает глаза от удовольствия. Я смотрю на ее длинные, темные ресницы и думаю: как же мне повезло, что я тогда упал.

Нет, не так.

Как же мне повезло, что скорая привезла меня именно в эту больницу. Иначе бы я так и не встретил свою адреналинку. Мою реанимацию для моего остановившегося сердца.

Кстати, об адреналинке. Это теперь мое ласковое прозвище для нее. И когда мы ссоримся, я говорю: «Знаешь, если бы я тогда не упал, мы бы сейчас не ругались». А она отвечает: «Если бы ты тогда не упал, я бы сейчас спала спокойно, а не слушала твое ворчание».

Пока Алина дописывает эпикриз, я листаю телефон.

Через час она наконец закрывает последнюю карту. Потягивается — и я слышу, как хрустят ее позвонки. Профессиональная деформация: я теперь разбираюсь в анатомии лучше, чем в автомобилях.

— Свободна, — говорит, снимает халат и вешает его на вешалку.

Под халатом — свитер и джинсы. Любуюсь своей женщиной. Она прекрасна. Даже с темными кругами под глазами и растрепанным пучком.

— Ты красивая, — говорю, нежно смотря на нее.

Подкусывает:

— Это кофеин так действует на твое зрение?

— Это ты так действуешь на мое сердце.

— Сердце надо проверять у кардиолога, а не у терапевта, — парирует, но подходит и целует меня в щеку. Быстро, будто украдкой, но я успеваю поймать Алину за талию и притянуть к себе.

— Измайлов, мы в больнице, — шипит она.

— А я думал, мы в раю. Неужели ошибся?!

— Ты вообще постоянно ошибаешься. И тебе повезло, что я тебя люблю и закрываю глаза.

— Это не везение, это судьба.

Алина закатывает глаза, но не вырывается.

Выходим из больницы. На улице — март. Снег уже почти растаял, по карнизам звенит капель. В сквере, на той самой скамейке, где мы сидели в июне, теперь стоят лужи и сидят голуби. Жизнь идет.

— Куда поедем? — спрашиваю, открывая перед ней дверь машины.

— Давай домой. Я хочу в душ, потом влезть в пижаму.

— Романтичное свидание. А как же кино?

— У меня в больнице и так каждый день кино. Только без рекламы и часто с плохим сценарием.

Смеюсь:

— Домой так домой.

Едем. В зеркале заднего вида вижу, как за нами остается больница. Та самая, где мы встретились, где я был больным и потерянным. А она — строгой, профессиональной и абсолютно недоступной. А теперь Алина сидит в моей машине и рассказывает про пациента, который пытался сбежать из палаты через окно.

— Представляешь, — говорит она, — мужик, пятьдесят лет, радикулит, а решил, что он альпинист. Еле сняли с карниза.

— А ты что сделала?

— Сказала, что если он еще раз попробует, я привяжу его к койке и пропишу клизму каждый час.

— Жестоко.

— Действенно.

Я смеюсь. Она подхватывает. В машине играет что-то из старой музыки — кажется, «Сплин». Мы начинаем подпевать. Плохо, фальшиво, но нам весело.

Дом — это наша трешка, которую мы купили, продав свои квартиры. Кот, которого подобрали на улице, встречает нас у порога и трется о ноги. Я поднимаю его, он начинает мурлыкать.

— Ты его балуешь, — говорит Алина, снимая куртку.

— Я всех балую. Тебя — круассанами, кота — колбасой, себя — надеждой на то, что ты меня приласкаешь.

— Обязательно!

Остаюсь на кухне. Варю пельмени, которые мы вместе лепили в это воскресенье. Завариваю чай. Достаю из шкафа ее любимую кружку — с надписью «Мир вам и вашим сосудам» (подарок от Надежды Петровны на Новый год).

Алина выходит из душа в розовой пижаме с единорогами. Серьезный врач-терапевт, между прочим.

Увидев мой взгляд, она заявляет:

— Они лечат душу.

— А моя терапия – ты.

— Сентиментальный ты стал, Измайлов, — она садится рядом, обнимает меня за плечи. — Раньше ты был циничный, а теперь прямо как…

— Как кто?

— Как герой японской дорамы.

— Это все любовь.

Целую ее и смотрю с нежностью и думаю: вот оно, счастье.

В пижаме с единорогами, с мокрыми волосами, с запахом шампуня и кофе.

А еще счастье в том, чтобы сидеть вместе на кухне, есть пельмени и потом спорить о том, кто сегодня моет посуду.

Улыбаюсь и думаю: а ведь врачи были правы. В той карте. «Шел. Упал. Опух. Умер».

Так и было. Я шел по жизни, упал в ее сердце, опух от любви — и умер. Умер как тот прежний циник, который боялся чувств, а родился новый — тот, кто каждое утро просыпается и первым делом ищет ее руку.

Опухоль оказалась доброкачественной.

И зовут ее — Алина.