7 глава. Алина

7 глава. Алина

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Я не считаю, конечно, просто цифры сами лезут в голову, когда сидишь в ординаторской и смотришь на пустую графу «рекомендации».

Он поправляется. Черт бы побрал его молодой организм с его суперспособностями к регенерации. Гематома на лбу уже не фиолетово-синяя, а желтовато-зеленая — как весенний газон после зимы. В глазах больше не двоится, голова не кружится. Невролог сегодня выдал: «Молодой организм, быстро регенерирует. Еще пара дней — и выписка».

Сказал и похлопал меня по плечу. Как будто поздравил.

Знал бы, как я не хочу этого.

Вздыхаю и чувствую, как внутри все сжимается. Нет, не так. Как будто кто-то взял мои внутренности, скрутил в жгут и завязал бантиком.

Выписка. Это ужасное слово. Ведь он уедет.

Вчера я случайно услышала, как Сергей разговаривает по телефону.

«Да, через пару дней. Врачи говорят, всё нормально… Да, к вам, в Питер. Реабилитация нужна… Нет, сам доеду».

Питер не Москва, даже не область. Другой город, другая жизнь. Я больше его не увижу.

Я сделала вид, что ничего не слышала, но внутри у меня все оборвалось.

Диагноз: влюбленность?

Нет, такого кода в МКБ нет.

Вздыхаю. Смотрю на пустую графу «рекомендации» и пишу:

«Наблюдение невролога по месту жительства. Исключить алкоголь. Не падать».

Сама смотрю на написанное и понимаю, что сошла с ума. Глупо. Нужно про лекарства, про режим, про контроль давления, я пишу «не падать».

Смеюсь. Нервно так, с надрывом. Хорошо, что в ординаторской никого нет. Я одна со своим идиотизмом.

Перечеркиваю. Пишу правильно. Диазепам, фенибут, магнезия — скучный медицинский текст, от которого веет больницей и безысходностью. Потом открываю графу «исход заболевания». Пишу: «Выздоровление».

Не пишу, но понимаю – и мне это не помешает. Потому что я тоже заболела. И вирус — его серые глаза с темной каймой, от которого лекарства нет.

Выписку оформляю два часа, не идет она у меня. Но давления, пульсы, анализы вношу как положено – аккуратным почерком, без помарок. Андрей Петрович, когда увидит, похвалит.

Закончив, кладу карту в стопку «к выписке» и смотрю на часы. Мне давно надо в соседнее отделение заскочить.

Надеваю плащ. Июнь за окном — серый, мокрый, с дождем и ветром. Идеальная погода для депрессии.

Выхожу из ординаторской, прохожу мимо первой палаты. Дверь закрыта. Не заглядываю. Потому что если загляну, если увижу, разревусь.

Выхожу на улицу. Делаю глубокий вдох. Воздух пахнет мокрыми листьями и одиночеством.

Иду к соседнему корпусу, нужно забрать анализы из лаборатории, выручить Надежду Петровну. Шаги — тяжелые, будто ноги свинцом налиты. В голове — каша.

Он уедет – и правильно. Что между нами может быть?

Десять лет молчания, выпускной, дурацкая ситуация… А теперь он просто пациент, который испытывает благодарность к врачу, спасшему ему зрение. Это не любовь. Это синдром нахлынувшей благодарности. Через месяц он протрет глаза и поймет, что я — всего лишь девушка в белом халате, которая делала свою работу.

Не помогает.

— Алина!

Замираю.

Его голос!

Обернуться или притвориться, что не слышу?

Второй вариант — для трусов. Я же врач. Мы не боимся ничего. Даже собственных чувств.

Оборачиваюсь.

Измайлов стоит у крыльца больницы. На нем его одежда — джинсы, свитер. И от этого он кажется… еще больше чужим. Человеком из другого мира, а не пациентом из первой палаты.

На лбу — желтоватый след от гематомы.

— Ты чего сбежала? — спрашивает он и идет ко мне. Шаги уверенные, голова не кружится — я уже оценила профессиональным взглядом.

Черт, даже сейчас я врач.

— Я не сбежала, — говорю ровно и почти спокойно. Держу марку.

— Даже выписку лично не передала, — Сергей подходит ближе, останавливается рядом. От него пахнет мятой и чем-то свежим — гелем для душа, не больничным мылом. Сердце ухает в пятки.

— У меня много работы, — отвожу взгляд. — Я не могу каждому пациенту выписку в ручки вкладывать.

— А мне могла бы.

— Измайлов, — смотрю ему в глаза. Серые, черт бы их побрал. — Что за претензии?

— Это не претензии, — отвечает без тени смущения. — Просто я без тебя умираю от тоски.

— Это последствия отека, — отрезаю. — Через неделю пройдет.

— Не пройдет, — он улыбается и берет меня за руку.

— Пойдем.

— Куда?

— В сквер. Не бойся, не укушу.

— Я не боюсь, — выдергиваю руку, но иду за ним.

Переходим через дорогу. Садимся на скамейку в сквере. Вокруг никого. Только мы и дождь, который решил сделать паузу.

— Спасибо, — говорит он. — За все.

— Я врач. Это мой долг – помогать пациентам.

— А сейчас я уже не пациент.

Я молчу, потому что правда. Он не пациент. Он — Сергей Измайлов. Мужчина, который десять лет назад разбил мне сердце и сейчас сделал это снова.

Смотрю на небо. Серое, московское. Облака бегут куда-то. Может, в Питер? К его родственникам?

— Но ты уезжаешь, а я остаюсь.

— А если я не уеду?

Поворачиваюсь к нему. Глаза — как два серых озера.

— Что?

— Реабилитация может быть и здесь, — он замолкает. Берет мою руку. Пальцы теплые, сухие. — А здесь есть ты.

— Ты серьезно?

— Я никогда не был серьезнее, — он сжимает мою ладонь. — Слушай, Алина. Нам вместе хорошо. Давай не будем делать вид, что между нами ничего не было и ничего не может быть.

— А что между нами? — спрашиваю тихо. Голос предательски дрожит.

— Не знаю, — он улыбается. — Но хочу узнать. Давай знакомиться заново?

Молчу. Внутри все поет и смеется. Оркестр, блин, симфонический.

Встаю. Поправляю плащ. Смотрю на него сверху вниз.

— Меня зовут Алина, — говорю официально, как на собеседовании. — Врач-терапевт. Люблю черный кофе, ненавижу творожную запеканку в нашей столовой, и у меня аллергия на придурков, которые падают и получают ЗЧМТ в алкогольном опьянении и занимают чью-то койку на неделю.

— А на меня аллергия тоже есть? — улыбается.

— Пока нет.

— Тогда я Сергей. Можно Сережа. Просто мужчина, который очень хочет пригласить тебя на свидание.

— У меня сегодня смена до восьми.

— А завтра?

Сдаюсь:

— Завтра выходной.

— Тогда завтра в семь вечера. Я закажу столик. Не в больничном буфете.

Смотрю на его руку, потом на лицо. Сердце колотится.

Пожимаю ладонь.

— Договорились. Но если ты опоздаешь или не приедешь — я пропишу тебе такое лечение, что мало не покажется. Клизмы, уколы, колоноскопию, психотерапевта.

— Я уже боюсь, — смеется.

— Правильно делаешь.

Он поднимается.

— Алина.

— Что?

— Ты красивая.

Чувствую, как щеки заливает краской, будто я не взрослая женщина, а школьница. Ох уж этот Измайлов.

— Иди уже, — говорю. — А то главврач увидит — опять ругаться будет.

— А за что ругаться? Все, как он и просил. Я не пациент. Мы в парке.

Улыбаюсь, разворачиваюсь и иду к больнице. Жутко хочется обернуться. Броситься в его объятья, поцеловать, но сдерживаю себя. Пусть все это произойдет на свидании.

Захожу в приемный покой. Тетя Зина сканирует меня, как рентген.

— Улыбаешься, — констатирует. — Значит, хороший день?

— Отличный, — говорю. — Даже несмотря на то, что я не спала сутки и выгляжу как панда после бессонной ночи.

— Молодость, — она качает головой. — Иди, там новый пациент. Говорят, упал с лестницы. Пьяный в стельку.

— Иду.

Беру карту и чувствую, что внутри все поет.

А это, как говорят в медицинских кругах, диагноз на всю жизнь.

Вот так черепно-мозговая травма меняет судьбу.

Точнее — возвращает ее туда, где она была прервана десять лет назад по вине недоразумения.