6 глава. Сергей

6 глава. Сергей

Просыпаюсь от того, что кто-то дышит мне в затылок. Открываю глаза — надо мной склоняется Надежда Петровна с градусником. Выражение лица у нее такое, будто она только что выиграла в лотерею и теперь решает, потратить выигрыш на кота или на путевку в Турцию.

— Измеряем температуру, голубчик, — она сует градусник мне под мышку. — А то вчера вы так геройствовали, что я до сих пор отойти не могу.

— А что я сделал? — голос хриплый, как у заправского курильщика. Вчерашние события возвращаются обрывками: темнота, паника, руки Алины, которые держали так, будто я — последняя ценность в этом мире.

— Вы чуть инфаркт нашей Алине Сергеевне не устроили, — Надежда Петровна качает головой. — Она всю ночь с вами просидела. Даже кофе пить не уходила. А она, между прочим, без кофе — как трактор без солярки.

Сердце пропускает удар. Всю ночь просидела со мной.

— А где она сейчас? — спрашиваю и сам замечаю, как голос становится мягче.

— В ординаторской. Документы заполняет, — медсестра вынимает градусник, щурится. — Тридцать шесть и шесть. Норма. Вы, батенька, похоже, от любви горите, а не от температуры.

Хочется ответить что-то остроумное, но язык не поворачивается. Потому что она права. Звездец как права. Я не просто горю, а пылаю. Как новогодняя елка на корпоративе.

Надежда Петровна уходит, оставляя меня одного. Сажусь на кровати. Голова кружится — остаточное явление, на которое я уже не обращаю внимания. Думаю о ней.

Вчера я не видел ничего — ни света, ни стен, ни ее лица. И меня держал только спокойный, профессиональный голос, с той ноткой, что не имеет ничего общего с медициной. «Я здесь. Я рядом».

Эти слова теперь врежутся в память глубже, чем любая травма. Поскольку есть вещи, которые понимаешь только на грани. Когда врачи бегают вокруг, ставят капельницы, а ты лежишь и думаешь: «Все. Приехали. Темнота навсегда».

Никто не трясся так надо мной. Даже бывшая жена, когда я подхватил ту жуткую ангину с температурой под сорок, принесла чай, поставила на тумбочку и ушла смотреть сериал. А Алина — просидела всю ночь. Просто потому что я — это я.

Встаю. Ноги трясутся — неделя в горизонтальном положении сделала свое дело. Иду к окну. Июньское утро сегодня серое, мокрое, но для меня оно сейчас ярче любого тропического пляжа. Потому что я жив. Потому что я вижу. Потому что где-то там, в ординаторской, сидит Алина и пишет что-то про меня в карте.

«Состояние удовлетворительное». Ха. Если бы она знала, какое у меня состояние на самом деле.

Возвращаюсь на кровать. Думаю.

Надо ее порадовать. Чем-то, что скажет: «Я благодарен. Ты для меня не просто врач».

Цветы!

Все женщины любят их. Это аксиома, не требующая доказательств. Моя бывшая обожала розы. Красные, длинные, с шипами — точь-в-точь как ее характер. Но что нравится Алине?

Но не спрашивать же у нее напрямую — испортит сюрприз.

Залипаю в телефоне, выбирая букет, и останавливаюсь на герберах. Последнюю неделю так мало солнца, пусть они хоть немного заменят его..

Подзываю медсестру.

— Надежда Петровна, — голос у меня просительный. Как у студента перед экзаменом. — Помогите. Вопрос жизни и смерти.

Она останавливается, поднимает бровь.

— Опять голову прихватило? Или совесть?

— И то, и другое, — честно признаюсь. — Мне нужны цветы для Алины. Сегодня. Сейчас.

— Ох, молодежь, — она вздыхает, но в глазах — понимание. Даже одобрение. — Ладно. У меня перерыв через час. Что купить?

— Герберы желтые. Семнадцать штук.

— Семнадцать?

— Это с намеком.

— С намеком? На что?

— Она знает.

Надежда Петровна кивает, подмигивает и уходит.

Я остаюсь ждать. Час тянется как резиновый. Смотрю на потолок, считаю плитки, думаю о ней. О том, как она вчера держала меня за руку. О том, как ее голос дрожал, когда она говорила: «Обещаю». О том, что, кажется, десять лет назад я был полным идиотом.

Нет, не «кажется». Был.

Вспоминаю выпускной. Ее синее платье. Как я хотел подойти, пригласить на танец, сказать что-то важное типа того, что наши пути не разойдутся, но вместо этого — Катька Громова...

Как я мог?

Ладно. Прошлое не изменить, но будущее — в моих руках.

Надежда Петровна возвращается ровно через час с букетом гербер.

— Шикарно, — говорю. — Она оценит.

— Оценить-то оценит, но вы, голубчик, не обольщайтесь. Алина Сергеевна у нас девушка с характером.

— А вы передайте, что если не возьмет — я буду покупать новые, пока ее сердце не растает.

— Ох, бесстыдник, — Надежда Петровна качает головой, но улыбается.

Выхожу в коридор. Ноги ватные, голова кружится, но я иду.

Прячусь за углом. Вижу, как Надежда Петровна подходит к двери ординаторской и стучит.

— Войдите! — звучит голос Алины.

— Это вам, — медсестра протягивает цветы. Я смотрю в щель в двери и вижу, как она поднимает глаза. Сначала в них удивление, потом недоверие, потом что-то еще. То, от чего у меня сердце пропускает удар.

— От пациента из первой палаты, — продолжает Надежда Петровна.

— Он… он что, с ума сошел?

— Сказал передать, что это благодарность.

— Передайте – у меня аллергия на цветы.

Я усмехаюсь про себя. Так и знал.

— А он сказал, что вы так и скажете, — парирует Надежда Петровна. Я замечаю, как она едва сдерживает улыбку, — И что если не возьмете — он завалит вас цветами, пока ваше сердце не растает.

— Он сдурел?

— Видимо, да, — медсестра кладет букет на стол. — Любовь – она такая.

Напоследок она бросает на меня быстрый взгляд, подмигивает и исчезает в коридоре.

Теперь — мой выход.

Собираю волю в кулак и вхожу в ординаторскую. Алина сидит за столом, смотрит на герберы и не замечает меня.

Потом поднимает глаза.

— Измайлов, — говорит, подходя. Голос строгий, но в глазах — растерянность. — Что за акция с цветами?

— Это не акция, — я стараюсь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожит. — Это признание. Я помню все.

— Все?

— Все, — говорю многозначительно.

Она молчит, смотрит в глаза. В ее взгляде — буря. Профессиональная маска трещит по швам.

— Ты мне нравишься, — продолжаю. Делаю шаг вперед. — Очень. Не как врач. Как та девчонка, которая спорила со мной о жизни на Марсе. Как женщина, которая всю ночь держала меня за руку, когда я боялся, что ослеп навсегда.

— У тебя ЗЧМТ, — голос у нее дрожит. Я слышу эту дрожь — она пытается быть профессиональной, но не получается. — Твои чувства — последствия травмы лобной доли. Через месяц пройдет.

— Не пройдет, — я делаю еще шаг. Теперь между нами — полметра. Слышу ее дыхание. Чувствую запах кофе и чего-то сладкого — может, духов? Или это просто она такая.

Алина теряется. На секунду и лицо ее становится беззащитным. Как у той девчонки из школы, в которую я был влюблен, и я не выдерживаю, наклоняюсь и целую.

Губы у нее теплые. Пахнут мятой и еще ею — той самой, которую я запомнил на всю жизнь. Поцелуй получается неожиданным даже для меня самого. Я планировал поцеловать в более романтичной обстановке, чтобы были свечи, шампанское, но мы в больнице, и шампанское в палату не приносят.

Но этот поцелуй — такой головокружительный, что у меня буквально ноги подкашиваются. Пол уходит из-под ног, голова идет кругом, и я понимаю, что сейчас грохнусь в обморок.

Вот будет цирк — пациент целует врача и падает в обморок.

Отстраняюсь. Дышу, как марафонец на финише.

Она смотрит на меня — глаза круглые, щеки красные. Огонь, а не женщина.

В этот момент раздается:

— Андрианова, я-то думал, у тебя аллергия на пациентов.

Оборачиваемся. Оба. На пороге стоит главврач собственной персоной. Бородка торчком, глаза квадратные. Смотрит на нас, потом на цветы, затем снова на нас.

Алина выпрямляется. Пытается придать себе независимый вид, но ее выдают дрожащие губы.

— Так он уже почти не пациент.

Главврач вздыхает так тяжело, будто мы только что обрушили ему все отделение.

— Вот когда выпишешь — тогда и целуйтесь на территории парка, а не в моем отделении.

Молчим.

Он разворачивается и уходит.

Тишина. Мы стоим друг напротив друга. Она смотрит на меня. Я на нее.

— Ну что, доктор? — спрашиваю, пряча улыбку. — Когда выпишешь меня?

— Выпишу, — отвечает. Голос уже тверже. Профессиональная маска возвращается на место, но в глазах — смешинки. — Когда буду уверена, что пора.

— А что потом?

— А потом будет парк. Ты же не просто пудришь мне мозги?!

— Нет!

Я сжимаю ее ладонь. Чувствую, как она замирает и не сопротивляется. Смотрит на меня. В ее глазах — все. Наша история, боль, обиды, все десять лет молчания... и еще надежда.

— Измайлов.

— Что?

— Иди в палату. У тебя капельница через час.

— А ты?

— А я — работать. И не мешай мне, а то Андрей Петрович уволит.

Разворачивается, садится за стол, демонстративно берет ручку и пишет что-то в карте, но буквы, наверное, плывут. Как и у меня все перед глазами.

Выхожу в коридор, направляюсь в палату. Ноги почти не трясутся. Сердце колотится — но уже не от страха, а от чего-то другого. От того самого, что врачи называют «положительная динамика», а простые смертные — любовь.

Захожу в палату, падаю на кровать и смотрю в потолок.

Похоже, я влип по самые помидоры.

Улыбаюсь от того, что понимаю — это лучшее, что могло со мной случиться.

Даже с учетом шишки на лбу.