5 глава. Алина

5 глава. Алина

Вечер в ординаторской тянется как резиновый. Я сижу над историей болезни Измайлова и уже в десятый раз перечитываю одну и ту же запись: «Состояние стабильное, жалоб нет».

За окном темнеет. Июньские сумерки заливают коридоры больницы густыми синими тенями. Я допиваю третий за сегодня кофе, хотя после обеда клялась, что это был последний. Сердце колотится как бешеное, но я убеждаю себя, что это кофеин, а не мысли о нем.

— Алина Сергеевна! — дверь ординаторской распахивается с такой силой, что я подпрыгиваю на стуле. На пороге стоит Надежда Петровна. Лицо у нее белое, глаза круглые. — Срочно! Измайлов… говорит, что ничего не видит!

Вскакиваю так резко, что стул едва не падает на пол.

В голове — одна мысль: неужели отек повлиял?

То, чего я боялась.

— Как не видит? — спрашиваю и, на ходу хватая фонендоскоп и фонарик, мчусь к двери. — Когда началось?

— Только что. Я зашла капельницу снять, а он говорит — темно, включите свет. Я ему — милый, на стене торшер горит, а он — нет, я ничего не вижу.

Сердце ухает в пятки. Бегу по коридору, и каждый шаг отдается в висках: отек, отек, отек. Лобная доля. Зрительный нерв.

Черт, черт, черт.

Влетаю в палату. Измайлов сидит на кровати, бледный как мел, и шарит руками по одеялу, будто ищет спасательный круг. Глаза открыты, но взгляд — пустой, направленный сквозь меня, сквозь стены, в никуда.

— Сергей! — я хватаю его за плечи. — Смотри на меня!

— Алина? — голос потерянный. Так, как никогда раньше. Даже когда он был пьян и бестолков, такого не было. — Я не… темно. Я не вижу тебя.

— Я здесь. Я рядом. Слушай меня внимательно, — включаю фонарик, направляю прямо в зрачки.

Зрачки сужаются?

Нет. Или да?

Черт, не разобрать. — Скажи, ты видишь свет?

— Не знаю… может быть… я не понимаю.

Трясущими руками нашариваю рацию. Голос срывается на фальцет.

— Срочно нейрохирурга в первую палату! Отек мозга, потеря зрения!

На том конце что-то отвечают, но я не слышу. Я смотрю на него — на этого здоровенного мужика, который еще утром подкалывал меня, а теперь сидит напротив, как потерянный ребенок.

— Алина, — он находит мою руку. Сжимает так, что хрустят кости. — Не уходи. Пожалуйста.

— Я никуда не уйду, — говорю, и в голосе — вся решительность, на которую я только способна. — Сейчас нейрохирург прибежит, вколет тебе волшебного лекарства, и через полчаса ты будешь смотреть на меня и снова шутить про мои формы.

— Обещаешь?

— Обещаю. Но если ты еще раз заикнешься про мою попу — я лично вколочу тебе лекарство, чтобы все повторилось.

Он слабо улыбается. Это хороший знак. Значит, сознание ясное.

Нейрохирург — дядька лет пятидесяти с вечно уставшим лицом и золотыми руками — влетает через три минуты.

— Что у тебя здесь, Андрианова? — он уже натягивает перчатки, подходит к Измайлову, щупает голову, смотрит зрачки, морщится.

— ЗЧМТ, сотрясение, отек лобной доли. С утра все было стабильно, а сейчас — потеря зрения, — докладываю четко.

— Отек давит на зрительный нерв, — нейрохирург кивает. — Дексаметазон внутривенно, быстро и контроль давления каждый час. Если через полчаса зрение не вернется — будем думать о пункции.

— Нет, — Измайлов вдруг выпрямляется. — Никакой пункции.

— Тихо, пациент, — рявкаю на него. — Здесь я решаю, что колоть, а что нет. Сиди и не дергайся.

Он замолкает.

Надежда Петровна уже бежит с капельницей. Ставим систему. Лекарство идет в вену медленно, как и положено. Я сижу рядом, держу его за руку, и сама замечаю, что еле дышу.

— Дыши, Алина, — шепчет он вдруг. — А то у тебя губы синие.

— Откуда ты знаешь, если не видишь?

— Чувствую.

Нейрохирург уходит, оставив кучу указаний. Я обещаю следовать его инструкциям.

Мы остаемся вдвоем.

— Ну что? — спрашивает. — Когда зрение вернется?

Я смотрю на часы.

— Подожди.

Десять минут. Семь. Пять.

— Алина, — голос у него странный. — Кажется, свет… Я вижу пятно.

— Смотри на меня. В каком я сегодня одежде в синей или в зеленой?

— Не… не понимаю.

Три минуты. Две. Одна.

— Серый халат, обманщица, — произносит он.

Я выдыхаю так, что, наверное, весь этаж слышит. Все. Зрение вернулось. Голова идет кругом, но это от облегчения.

— Измайлов, — говорю. — Ты меня до инфаркта доведешь.

— Зато теперь мы квиты. Это тебе за «череп на колбасу».

— Молчи, — цыкаю, но руку не убираю.

Все манипуляции позади, лекарство капает, монитор пиликает мерно и успокаивающе. Я делаю вид, что заполняю историю болезни, но на самом деле просто сижу и то и дело смотрю на него.

Он спит. Голова перевязана, под глазом синяк.

Откуда только взялся?

Может, упал, когда терял сознание?

Или я сама его нечаянно?

Нет, не я. Я бы такое не забыла.

В общем, выглядит он… как огромный побитый щенок. Тот самый, которого хочется приютить, отмыть, накормить и никогда не отпускать.

Стоп. Алина, ты врач. Ты не должна хотеть ничего такого.

Но он же спит, я не говорю это вслух, так что никто не узнает.

Часы показывают три ночи. Коридоры больницы вымирают, как город после зомби-апокалипсиса. Только дежурные лампы горят тусклым светом, и где-то далеко пиликает кардиомонитор — мерно, как колыбельная.

За окном — чернота, и только редкие фонари подсвечивают мокрый асфальт. Идет дождь. Самое время для душевных терзаний.

— А ты все-таки осталась, — вдруг говорит он хриплым спросонья голосом.

Я чуть не подпрыгиваю на стуле. Спектакль «притворяющийся спящим пациент» удался на все сто.

— Ты чего не спишь? — шиплю. — Тебе спать надо! У тебя отек мозга был, между прочим!

— А ты чего орешь, — он улыбается одними глазами. — Думаю, мне это тоже противопоказано.

Замолкаю. Действительно, зачем я ору на больного в три ночи? Пациенты в соседней палате, наверное, уже пишут жалобу главврачу.

— Ладно, — шепчу. — Спи. Я тихо буду.

— Ты и тихо умеешь?

— Я много чего умею. Например, делать уколы. Хочешь продемонстрирую?

— Не хочу. Лучше расскажи что-нибудь.

— О чём?

— О себе. Мы не виделись все-таки десять лет.

Я молчу. Да, десять лет. Как много для статистики и как мало для жизни. Я могла бы уместить их в одно предложение: «Училась, работала, никого не любила, кроме кота Бориса, который умер в прошлом году». Звучит как песня группы «Серебро», только без счастливого финала.

Вслух говорю другое:

— Закончила медакадемию, пошла в ординатуру, осталась здесь. Все.

— А личное?

— А личное — это не к врачу, а к психотерапевту, — отрезаю. — Спи, Измайлов. Завтра обход в семь утра. И если ты не будешь спать, твое давление…

— Успокойся, — он перебивает тихо. — Просто интересно. У тебя жизнь всегда была… яркой, а сейчас какая-то серая. Работа, и больше ничего.

— Мне нравится моя работа.

— А кто-то кроме работы?

— Кот. Был. Умер.

Он молчит. Я молчу. Тишина звенит, как струна.

— Прости, — говорит он. — Я не хотел…

— Ничего, — перебиваю. — Жизнь есть жизнь.

Измайлов закрывает глаза. Я смотрю на его руку — капельница, пластырь, синяя вена. Взрослый мужчина, чей-то бывший муж, разведенный, битый жизнью, а ведет себя как мальчишка.

А ты что, лучше?!

Ведешь себя как глупая девчонка.

Мы словно вернулись в прошлое, туда, где я сходила с ума по своему однокласснику и готова была с ним совершать не свойственные мне безумия.

— А помнишь, как я сказал, что ты слишком аппетитная?

У меня внутри все леденеет. Даже дышать перестаю. Этот момент я похоронила глубоко, на самом дне, завалила камнями и присыпала землей, а он взял и откопал.

— Помню.

— Ты и сейчас слишком аппетитная.

— Измайлов!

— Я серьезно. Я тогда боялся, что ты… ну, слишком классная для меня. Я это имел в виду.

Я не отвечаю, комок в горле. Десять лет ждала извинений — и вот они, в три часа ночи, в палате с запахом хлорки и капельницей. Издевательство какое-то.

— Измайлов, — говорю я наконец. — У тебя ЗЧМТ. Твои признания — это последствия травмы. Завтра ты протрешь глаза и поймешь, что я всего лишь твой лечащий врач.

— Хорошо, — он улыбается в темноте. — Тогда завтра я скажу это еще раз.

— С ума сошел?

— Возможно. От любви такое бывает?

— Не знаю. Но если ты не замолчишь, я сделаю тебе укол снотворного.

— Ладно, ладно, — он примирительно поднимает здоровую руку. — Молчу. Но ты тоже не уходи. Ложись со мной, места хватит.

— Сергей! — выдыхаю с осуждением.

— Жаль. Надеюсь, мне приснится что-то подобное.

Он засыпает. Я слышу ровное дыхание, вижу расслабленное лицо.

Смотрю на часы. Четыре утра. До обхода три часа. Беру историю болезни, пытаюсь заполнять, но строчки плывут. Перечитываю одну и ту же фразу: «Диагноз: ЗЧМТ, сотрясение головного мозга, отек лобной доли».

Может, это у меня отек?

Может, это я стукнулась головой, и он мне мерещится?

Самый логичный диагноз.

За окном начинает светать. Серое, мутное, больничное утро. Где-то за стеной кто-то кашляет, сестры начинают свой тихий разговор в коридоре. Жизнь возвращается в отделение.

В палату бесшумно заходит Надежда Петровна с чашкой кофе и протягивает мне.

— Держите, Алина Сергеевна. Выглядите хуже пациентов.

— Спасибо, — хриплю. Кофе обжигает язык, но это именно то, что нужно.

Надежда Петровна смотрит на меня, потом на него, потом снова на меня.

— А говорят, у врачей романтики нет, — вздыхает.

— Надежда Петровна, — цежу сквозь зубы. — Это не романтика. Это наблюдение за пациентом с подозрением на осложнение. Я выполняю свою работу.

— Ага, — она подмигивает и выходит, даже не пытаясь скрыть улыбку.

Я остаюсь одна с чашкой кофе. Измайлов спит, повернувшись на бок, и его рука свешивается с кровати. Поправляю одеяло.

Зачем? Профессиональное?

Нет, это уже не профессиональное.

Это что-то другое, то самое, что я пыталась закопать десять лет.

Сажусь обратно на стул, смотрю на него.

Зачем появился?

Я тут жизнь налаживала, спокойно себе жила, никого не трогала, а ты пришел, упал, опух — и все разрушил.

Он не отвечает. Спит.

Я вздыхаю, отпиваю кофе и думаю: что я делаю?

Я могла передать его другому врачу, уйти домой, сослаться на усталость, но не ушла. Сижу тут, как на дежурстве личной сиделки, и это пугает меня больше, чем любой отек мозга.

Потому что старые чувства не умерли. Они просто спали, ожидая своего часа.