Глава 31

Собираюсь очень быстро, механически запихиваю в чемодан все подряд. Катя смотрит на меня с интересом и сочувствием. — Ты словно боишься, что Мила Петровна передумает, — говорит задумчиво. — Точно все решила? Мне тут так нравится. Не понимаю, как можно рваться отсюда куда глаза глядят. — Я домой еду, а не куда глаза глядят, — поправляю ее. — Ну ладно. Все равно приятно было познакомиться, Мариан. Хотя ты и странная, честно скажу. Будем на связи? Катя встала, подходит, обнимает меня крепко. — Конечно будем, Катюш. Спасибо тебе за все огромное. — Ты это... — Катя шмыгает носом. — Если что, пиши в соцсетях, может, еще увидимся когда. — Обязательно, — обещаю искренне. Мы выходим в коридор вместе. Катя помогает донести чемодан до холла. Там уже суетятся знакомые лица. Вадим, увидев меня, расплывается в грустной улыбке, идя нам навстречу. — Марианна! — раскидывает руки, будто собирается обнять, но в последний момент замявшись и просто пожимает мою ладонь. — Жалко, что уезжаешь. Мы с тобой так и не сделали тот номер с метлой. — Доделаешь без меня, — улыбаюсь через силу. — Ты талантливый, Вадим. У тебя получится. — Ну, спасибо на добром слове, — он чешет затылок. — Слушай, может, осталась бы? А? Погода вон опять портится, говорят, рейс могут отменить. — Не отменят, — говорю с твердой уверенностью. — Мне пора. Подходят еще двое аниматоров — Света и Лена. Мы работали вместе всего несколько дней, но они тоже пришли попрощаться. Это приятно, хотя сейчас мне очень хочется остаться одной. Катя сует мне в руку шоколадку. — Это тебе на дорожку. Чтоб сладко было. — Спасибо, девчонки, — я с трудом сдерживаю подступающие слезы. Такие простые, искренние жесты пробивают броню, которая так нужна мне сейчас. — Автобус через десять минут, мне пора. — Вы Марианна? Я за вами, провожу, — торопит подошедший работник гостиницы, забирая у меня снова обмотанный скотчем чемодан. Выхожу за ним на улицу, холодный ветер в лицо заставляет поежиться. Поднимаю воротник куртки и оглядываюсь на гостиницу. Морозова не видно, и это очень радует. Но тогда почему я все время ловлю себя на том, что краем глаза ищу его фигуру? Дура потому что. Зачем? Чтобы сделать себе еще больнее? Чтобы он посмотрел как я снова пытаюсь сбежать отсюда и усмехнулся своей циничной усмешкой? — Мариш! — Катя вдруг снова обнимает меня, уже на улице, не обращая внимания на падающий снег. — Ты только не пропадай, слышишь? И не убивайся сильно. Все будет хорошо. — Будет, — киваю, чувствуя, как слезы все-таки защипали глаза.Идем по расчищенной дорожке, мой спутник несет чемодан, я стараюсь не отставать. Вот и автобус. Я залезла внутрь, заняла место у окна в самом конце. Стекло запотело, но сквозь него все еще можно было разглядеть силуэт гостиничного корпуса. Автобус дернулся, тронулся с места. Я прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как удаляется гостиница, как она тает в снежной пелене. *** Всю непростую дорогу домой я думала о том, как буду строить свою жизнь заново. Мысль о том, чтобы вернуться к родителям, в ту самую комнату с розовыми обоями и плюшевыми игрушками, которые мама до сих пор держала на полке, вызывала тоску. Я любила родных, но жить с ними после всего что они мне устроили, я не смогу. Нет. Мне нужно было свое пространство. Пусть маленькое, пусть съемное, но свое. Еще в дороге я начала искать объявления. Но пока у меня не было своего угла, ничего не оставалась как появиться на пороге родного дома. Маму я заранее предупредила смс, что скоро буду — она не любительница спонтанных сюрпризов. Вот и открывается дверь в квартиру родителей. Мама стоит на пороге и выглядит помолодевшей лет на десять — глаза блестят, щеки разрумянились, на голове накручены бигуди, глаза сияют. — Маришка! Приехала наша курортница! А мы тебя заждались уже! Ну проходи, проходи скорее, чего в дверях стоишь! Втаскивает меня в прихожую вместе с чемоданом, обнимает, прижимая к себе. От нее пахнет выпечкой и ванилью, и я на секунду зажмуриваюсь, позволяя себе провалиться в это тепло. — Мам, подожди, я разденусь, разуюсь. — Давай, давай, а то у меня сейчас пирог подгорит. Раздевайся, иди пока с отцом поздоровайся. Господи, а что с твоим чемоданом? — Это долгая история. — Тогда потом расскажешь. Разуваюсь, вешаю куртку в шкаф, прислушиваюсь к звукам из гостиной. Оттуда доносился голос отца. Он что-то говорит — уверенно, громко, с паузами, как раньше, когда читал лекции. У меня внутри все сжимается. Последний раз, когда я его видела, он лежал на диване, укутанный пледом, в глубокой депрессии. Прохожу в гостиную и замираю на пороге. Отец сидит в кресле, на нем чистая рубашка, волосы аккуратно зачесаны, в руках — чашка с чаем. Он улыбается. — Марианна! — Сиди, пап, сиди! — бросаюсь к нему. — Да я уже почти не болею, отлично себя чувствую. Все прошло. — Пап... — сажусь на диван рядом, чувствуя, как от лица отливает кровь. — Я так рада, что ты поправился. — Ну, еще не до конца, но лечение помогло. Недешево обошлось. Я наконец получил все, что причитается от университета. Они поняли свои ошибки! Извинились! Долги погашены. Теперь у нас, Мариш, есть возможность жить по-человечески. — Но как это возможно? — мы ведь были все в долгах. — Есть добрые люди. — Господи, Саша, я так и знала, что ты опять о деньгах, — в гостиную входит мама. Заботливо поправляет плед, которым накрыты ноги отца. — Ну помогли и хорошо. Неизвестный меценат, Мариш. Неделю назад. Мы сами до сих пор в шоке. Но твой отец — не последний человек. У него учились люди, которые потом огромных высот достигли. Так что, чего удивляться. — Значит, неизвестный меценат, — повторяю задумчиво. — Это замечательно, — добавляю, и в голосе, кажется, не хватило радости, потому что отец внимательно посмотрел на меня. — И мы — празднуем! — восклицает мама. — Алиночка тоже сегодня будет. И Леонид. — Ты чего такая бледная? Устала с дороги? Или что случилось? — спрашивает отец. — Ничего, — слишком быстро ответила я. — Просто перелет, погода... Все хорошо, пап. Он кивает, но в глазах остается что-то изучающее. Потом отставляет чашку, подается вперед и берет меня за руку. — Мариш, я много думал последнее время. Пока болел, пока восстанавливался. Болезнь многое расставляет по местам. Понимаешь, когда тебя выкидывают на улицу из консерватории, где ты полжизни отдал, когда здоровье рушится, когда кажется, что все кончено — начинаешь ценить то, что по-настоящему важно. Я молчу, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь. — Я много чего неправильно сделал, — продолжает отец. Замолкает, и я замечаю, как дрожат уголки его губ. — Пап, не надо, — говорю тихо. — Все уже прошло. Смотрю на него и не узнаю. Он такой авторитарный всегда был, а сейчас словно извиняется. Это непривычно. И очень трогательно. И я понимаю, что все простила. Что не смогу даже предъявить родителям то, что они со мной сделали. Лишили меня счастья. Лишили Арсения. Может и правда это к лучшему? В любом случае, ругаться с мамой и отцом я не стану. Вот с Алиной — да, поговорю. — Пап, ты ни в чем не виноват, — шепчу, обнимая его. — Я очень хотел устроить твою судьбу, милая. Тебе нужен кто-то, кто будет с тобой на одной волне. И Леонид — как раз такой человек. Я это точно знаю. Так что, дорогая, прошу, будь сегодня очень милой с ним. — Что?! — не верю своим ушам! Он снова меня сватает? Только что извинялся и вот на тебе! И за кого? За предателя Соколова? — Мы помирились с Леонидом Сергеевичем, я же говорю. Уму непостижимо! Соколов пропал, как только отца уволили! — Он приходил к тебе? Когда ты болел? — Люди ошибаются. Он был недавно, извинился, объяснил, что у него самого были проблемы. Мы поговорили по-мужски. Я его простил. Тишина. Отец смотрит на меня, и в его глазах — прежнее упрямство. — Надеюсь, ты не станешь расстраивать больного отца. — Пойду разбирать чемодан.