Глава 44

Пока мы живы, можно всё исправить,

Всё осознать, раскаяться, простить.

Врагам не мстить, любимым не лукавить,

Друзей, что оттолкнули, возвратить.

Пока мы живы, можно оглянуться,

Увидеть путь, с которого сошли.

От страшных снов очнувшись, оттолкнуться

От пропасти, к которой подошли.

Эдуард Асадов.

Не знаю, что мне дал Валентин Семенович, но я действительно смогла успокоиться и более-менее прийти в себя.

По крайней мере, я смогла с боем прорваться в больницу. На правах жены, пусть и бывшей.

Арсения отправили в реанимацию, и врача я смогла увидеть только спустя пару часов. Он мне долго рассказывал про гемодинамику, атриовентрикулярную блокаду и прочие страшные вещи.

Сказал, что очень повезло, что пациента удалось стабилизировать. Что дышит он самостоятельно, но тяжело.

И самым главным было то, что Сене действительно нужно было ставить кардиостимулятор. И как можно скорее. Потому что следующий приступ может его убить.

В итоге операцию запланировали на утро вторника, а до того момента Арс будет находиться в реанимации под строгим наблюдением врачей.

Меня к нему не пропустили, так что оставалось только дежурить снаружи. После разговора с врачом я позвонила Наталье, которая весь этот ужас наблюдала по трансляции и не находила себе места.

Выслушав меня, она сказала, что они с мужем вылетят первым же рейсом.

А после этого позвонила Асе и попросила приехать. Мне нужна была ее поддержка. Очень нужна. Одной оставаться было невыносимо.

Сестра приехала несмотря на поздний час. Мы уселись в комфортабельной комнате ожидания, и я вывалила на нее всё — и слова врача, и собственные переживания и страхи.

— Ась, я не знаю, как буду жить, если он умрет. — всхлипывала у нее на плече. — Это же так несправедливо: умереть, не увидев своего ребенка, даже не узнав о его существовании.

— Ну, Машунь, — сестра попыталась меня приободрить. — Зачем сразу думать о плохом? Врач же сказал, что через две недели он будет за рулем рассекать. Так чего ты себя накручиваешь? К тому же твой Харламов живучий, как тот таракан. Захочешь — не убьёшь, ну. В той жуткой аварии выжил и сейчас выживет, никуда не денется.

— Но я всё равно боюсь, Ась. Мне так страшно.

— Любишь же его, Машунь? Любишь дурака? — пытливый взгляд и осторожный вопрос.

А меня аж прошивает всю…

Люблю ли я этого засранца? Люблю… Наконец, могу признаться в этом хотя бы сама себе.

Это не просто одержимость или сексуальная привязка, это любовь.

Я так и не смогла разлюбить Харламова. Усиленно строила иллюзии счастливой жизни, пыталась вращаться в мире других мужчин, но все эти годы любовь к бывшему мужу жила во мне. Глубоко в сердце и душе.

Она была израненная, покоцанная, ослепшая от постоянного пребывания в темноте, но все еще живая.

В памяти начали проплывать картины нашего прошлого. Вспоминалось всё, что было прожито за эти годы. И хорошее, и плохое.

Все знаковые моменты огненными росчерками вспыхивали в памяти, заставляя сердце сжиматься от боли.

Знакомство в клубе, разговор, пощечина.

Первое свидание и прогулки под небом белых ночей. Жаркие поцелуи и первая близость.

Хоккейные матчи, свадьба и семейная жизнь.

Болезненный развод и мокрые от слез подушки. Попытки начать новую жизнь и возвращение к исходной точке.

Встреча после долгих лет разлуки. Его напор и мое сопротивление.

Ссоры, перепалки и безумная страсть. Притяжение, которое невозможно преодолеть.

За это время мы пережили многое: расходились в разные стороны, сводили друг друга с ума, кидались острыми как ножи словами, но все равно жизнь приводила нас друг к другу.

Я бежала от Арса куда глаза глядят, отчаянно бежала от самой себя, но все эти попытки заканчивались крахом.

И сейчас я нахожу в себе силы признаться, что всё это было бесполезно.

Я не могу без Арсения. Просто не могу. Ни с кем не смогу больше.

С того вечера в клубе моя судьба была предрешена. Арс ворвался в мою жизнь и вытеснил из нее других мужчин. Навсегда забрал меня себе.

И сейчас мы с ним стоим у последней черты. У точки невозврата. У врат бездны, за которой только холод и бездонная чернота ночи.

И если эта грань будет перейдена, то все будет кончено. Тогда уж точно ничего нельзя будет исправить. Уже не важны будут старые обиды.

Всё на свете потеряет значение.

А сейчас? Есть ли шанс сейчас?

Я прислушиваюсь к своим чувствам и понимаю, что да. Шанс есть. Он есть до тех пор, пока в нас теплится жизнь.

В данный момент прошлое меркнет окончательно, становится неважным.

Я люблю Харламова, и это ничто уже не изменит.

И пусть он не принц на белом коне, и до идеала ему как пешком до Парижа, но сердце мое тянется именно к нему.

Такому, как он есть. Нахальному, бесячему, невыносимому, ревнивому ослу.

«Ты моя, Машка. Только моя», — он шептал мне это постоянно. Твердил как мантру или заклинание. Даже когда меня бесили эти его претензии собственника.

А сейчас я готова это признать. Я его, а он мой. Самый родной. Неповторимый и единственный…

И я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу носить цветы на могилу и плакать у памятника. И смотреть каждый божий день на фото любимого лица в траурной рамке.

Я этого не вынесу.

— Люблю, — тихо шепчу. — До безумия его люблю…

— Ага, так я и знала. А ребенка своего любишь?

— Конечно, — вскидываю голову, — что за вопросы?

— Ну вот, если любишь, тогда прекращай наматывать сопли на кулак. От такого стресса и малыша потерять недолго.

Я вздрогнула и в непроизвольном защитном жесте прикрыла живот ладонями. Что от сестры не ускользнуло.

— Вижу, дошло. Давай, нечего здесь околачиваться зря. Поехали к нам, поешь, отдохнешь, отоспишься. Тебе нужно восстановить силы. А утром приедешь в больницу.

— Но…

— Никаких «но», Марусь. — сестра обняла меня за плечи и мягко подтолкнула к лифту. Ты всем нужна живая и здоровая. И мне, и родителям, и малышу. И оленю своему королевскому тоже нужна. Пропадет же без тебя этот уникальный парнокопытный. Так что поехали, моя хорошая. Поехали домой…