Глава 51

Арсений

Удивительно, но ужин прошел относительно нормально. В частности, благодаря Карине Олеговне и Маше с Асей, которые старались сгладить острые моменты, как могли.

Миронов, похоже, только ради жены и своих девочек держался. Но желание начистить мне табло я прекрасно считывал по его мимике и взглядам.

Товарищ полковник явно пытался взять меня на слабо, но я отступать не собирался.

Нет уж, дорогой Данил Игоревич. Этим меня не проймешь.

Я уже один раз натворил дел и прошел через самый настоящий ад. И второй раз вариться в этом аду не хочу. Маруську и ребенка никто у меня не заберет.

Даже под дулом пистолета не откажусь от них. Придется Миронову смириться с таким непутевым зятем, как я. Потому что Маруська свой выбор сделала.

Говорили в основном о будущем. О беременности Маруси, о нашем намерении пожениться, просто о том, как так получилось, что мы снова сошлись.

Но я понимал, что самый важный разговор у нас с Игоревичем будет тет-а-тет. По-мужски, так сказать, перетирать будем. Без нежных женских ушей.

Я понимал, что это нормально, и ждал разговора почти так же, как раньше ждал Олимпиаду.

Понимал прекрасно, что любви и распростертых объятий со стороны тестя ждать не стоит, но надеялся установить вежливый нейтралитет.

Хотя бы на первое время нужно получить минимальный вотум доверия, а там буду делом доказывать, что достоин его дочери. Что скорее сдохну, чем снова ее обижу.

Маруська боготворит отца, да и я его уважаю, что бы ни болтал в прошлом дурным языком. Поэтому нормальный коннект с ним жизненно необходим.

В первую очередь ради счастья и спокойствия Маши.

Когда на город опускаются летние сумерки, Миронов, наконец, поднимается и кивает в сторону выхода из гостиной.

— Пойдем, поговорим.

Машка тут же напрягается, но я ее успокаиваю легким поцелуем.

— Всё будет хорошо, милая. Этот разговор необходим, ты же понимаешь.

Краем глаза замечаю, как Карина Олеговна что-то выговаривает мужу, и ухмыляюсь. Видимо, просит не повторять трюк с пистолетом и не пришибить меня ненароком.

В общем, через пять минут мы с тестем оказываемся на уютной веранде и устраиваемся в креслах друг напротив друга.

— Рассказывай, — это звучит как приказ, строго, по-военному. — Маруська мне кое-что рассказала, но я хочу знать всё.

Я лишь головой качаю. Машка…И когда успела только? Видимо, остудить отца пыталась, любимая моя девочка.

— А что рассказывать? — жму плечами. — Я люблю Марию, хочу быть вместе с ней и нашим ребенком. Ну а она любит меня. Вот такой расклад. Предельно простой.

— Десять лет назад я уже это слышал, — Миронов недовольно кривится. — Люблю, трамвай куплю, не обижу, сделаю счастливой. Очень уж уверено ты вещал, парень. Я проникся. Да и Маруська сияла, как начищенный самовар. Вот и закрыл я глаза на ваш скоропалительный брак, хотя считал, что рано Маше замуж. Но решил не лезть, дать вам строить семью. Потому что на своей шкуре испытал, что значит, когда родители коверкают жизнь детям железной рукой. Я в свои восемнадцать пиздец каким самоуверенным был. Влюбился по самые уши, был готов отстаивать право на счастье перед папашей своей зазнобы. Из шкуры вон лезть был готов.

— И чем закончилось? — не мог не поинтересоваться я.

Раньше Игоревич таких тем не затрагивал. А сейчас мне казалось, что через эти давние воспоминания мы сможем найти точки соприкосновения.

— Его охрана отметелила меня так, что чуть в реанимацию не загремел. — А стоило выйти из больнички, как повестка пришла. Отцовским произволом загремел я в Чечню.

— Пиздец, — я едва удержал на месте челюсть.

— А ты что думал? Что я по своей воле в самое пекло отправился? Нет, Арсений. У меня были совсем другие планы. А играть всю жизнь со смертью в прятки — незавидная судьба. Но мне повезло, в конце концов, жизнь дала куда больше, чем забрала. Но сейчас речь о тебе, Арсений. Я ведь тогда решил, что ты чем-то на меня похож. Вспомнил свою молодость, свои надежды и мечты, которые превратились в прах. Вот и не стал ставить палки в колеса, хотел, чтобы Маруська счастливой была. Думал, что отдаю ее в надёжные руки. А в итоге что? Развод, девичья фамилия и разбитое сердце моей малышки.

— Я облажался.

— Это мягко, блять, сказано. — в карих глазах полыхнул огонь. Если бы Игоревич мог напалм извергать глазами, он бы прямо сейчас меня испепелил. — Облажался он. Поиграл в любовь, запудрил мозги девчонке и удрал в свою Канаду. Не нужна тебе стала Маруська. Плевать тебе было, что ей больно и плохо. А спустя годы объявился и снова о любви талдычить начал. У тебя что, какой-то цикличный сезон гнездования? Сейчас снова поженитесь, а через два года разведетесь? И снова перерыв в восемь лет? И дите побоку?

— Нет, — помотал я головой. — Всё не так. Я скорее руку себе отгрызу, чем снова оставлю Машу. И тем более своего ребенка. И десять лет назад я не играл в любовь, всё было серьезно. Наш с Машей развод был самой большой ошибкой в моей жизни. Которую я сам себе простить никогда не смогу.

— Какая интересная интерпретация. — Миронов хмыкнул. — Ошибка. И что же тебя подтолкнуло совершить эту ошибку?

— Это сложно объяснить. — поморщился я. — Долбоебом я был, если по-простому.

— Почему был? Ты и сейчас он самый.

— Данил Игоревич…

— Выкладывай давай, мяться, как девица, тут не надо. Не люблю я этого. А насчет сложности… Я всякого в этой жизни наслушался и навидался, сомневаюсь, что ты меня удивить чем-то сможешь… Так что рассказывай. А выводы я и сам сделаю…