Глава 27

Глава 27

Мне перестает хватать воздуха. Снова.

Горло сжимает спазмом от нелепости и наглости вопроса Алексея, от самого присутствия Паши здесь, на моем свидании. В очередной раз за вечер сгибаюсь пополам, кашляю сухо, болезненно. Слезы давят на глаза не от эмоций — из-за чистой, животной нехватки кислорода. Эти мужчины… они сегодня меня в гроб взаонят.

— Кх-кх-кх… — хриплю, пытаясь восстановить дыхание и прочистить горло, хотя в нем ничего нет.

Знакомая тяжесть Пашиной руки ложится мне на спину. Без спроса. Без разрешения. Как всегда. Бывший муж снова начинает похлопывать меня по спине. Сильно. Ритмично.

— Дыши, Свет. Глубоко. Давай. Да, что с тобой сегодня? — произносит низко и мягко… словно журит меня. В словах бывшего мужа нет привычной насмешки или злобы. Он находится очень близко. Его дыхание касается моего виска. Подхватывает стакан, куда Алексей добавил воды, и подносит его к моим губам. — Вот так. Пей маленькими глотками.

Паша, явно, хочет напоить меня как маленькую девочку, но я еще не настолько беспомощная. Выхватываю стакан из его пальцев дрожащей рукой. Делаю глоток. Ледяная влага обжигает, но смывает все-таки спазм. Еще глоток. Воздух врывается в легкие с шумом, с хрипотцой. Выпрямляюсь, отстраняясь от руки бывшего мужа. Но скрыться от его взгляда не так просто. Паша все также сидит на диванчике рядом со мной, его глаза прикованы к моему лицу. Темные. Усталые. Без привычной брони. Я даже замечаю в них что-то… растерянное. Настоящее.

Тишина вокруг столика снова становится звенящей. Алексей наблюдает за нашими немыми переглядками. Лицо мужчины, с которым я пришла на свидание, напоминает внимательную маску, а в глубине карих глаз светится понимание и… кажется, грусть.

— Я был идиотом, — произносит Паша хрипло, четко и очень неожиданно. Он не отводит проникновенно взгляда. — Полным, законченным идиотом.

Замираю. Стакан с водой застывает у моих губ. Внутри все сжимается.

Медленно, очень медленно перевожу взгляд на бывшего мужа. Смотрю на него затаив дыхание.

Что именно чувствую, не знаю.

С одной стороны, ярость, обида, три года молчания кричат: “Ну конечно! Теперь, когда другой рядом! Теперь, когда видишь, что я могу уйти! Ты вдруг решил спохватился!”. А с другой — что-то щемит внутри, гораздо глубже, там, куда я засунула все чувства к бывшему мужа. Старая рана саднит с новой силой.

— Я тебя любил, Свет, — глухо продолжает Паша, будто не замечая моей растерянно. — Правда любил. И… люблю, — делает паузу, сглатывает. Краем глаза замечаю, как его пальцы сжимаются в кулаки на коленях. — Но… тридцать лет. Понимаешь? Это почти вся жизнь. Мы вместе с твоих семнадцати лет. Я… я просто с ума сходил от мысли, что так и умру, не узнав… не попробовав ничего другого, как последний дурак, который всю жизнь ел только борщ, а гастрономический мир-то… он огромный. И вкусный.

Меня резко начинает подташнивать. Выпитая вода просится наружу.

Логика бывшего мужа… хта мужская, инфантильная, эгоцентричная логика бьет с новой силой. Чувствую, как краска гнева заливает шею, щеки.

Попробовать?! Как кусок мяса на рынке?

Моя жизнь… наша жизнь, Денис, Лиза, радости, горести — для Паши всего лишь… тарелка борща? Тарелка, от которой ему захотелось отвернуться?

— Я хотел, полноценной жизни, которой, казалось бы не знал, — произносит Паша с удивительным пафосом, будто объяснение оправдывает все. — Мне казалось, что все тридцать лет… я не жил. Что где-то там, за забором нашего брака, трава зеленее, женщины… ярче. Глупость. Кризис, наверное. Этот самый… среднего возраста. Бес в ребро, — бывший муж пытается усмехнуться, но на его лице отражается гримаса… Боли? — И я, как последний кретин, поддался. Решил, что смогу пожить без тебя. Ненадолго. Попробовать… а потом, если что-то пойдет не так, вернуться. Как будто ты… как будто наш дом, наша жизнь — это станция, куда всегда можно приехать обратно, — фыркает, словно только что сам понимает всю абсурдность своего заявления.

Слезы, предательские, жгучие, прорываются наружу, катятся по щекам. Нет, их вызвали не слова мужа, а воспоминания о сокрушительной боли на юбилее, о тридцати годах, которые Паша вот так, запросто, назвал “борщом”, о моей любви, такой глубокой, верной, которая для него оказалась… привычной обузой.

Отвожу взгляд, стираю слезы тыльной стороной ладони. Бешусь на себя за эту слабость.

— А потом… — голос Паши, кажется, дрожит. Но я не поворачиваюсь к мужу, чтобы проверить, хотя чувствую его взгляд на себе. Тяжелый. Полный мучительного осознания. — Потом оказалось, что без тебя… нет никакой полноценной жизни. Есть суета. Пустота. Пошлость. И эта… — машет рукой туда, где мысленно стоит Софа, а может, и другие женщины, — это не жизнь. Это… дешевый аттракцион, от которого тошнит. А вернуться… — замолкает, в тишине, которая повисла над столиком, с легкостью улавливается вся тяжесть прозрения бывшего мужа. — Оказалось, что обратного билета нет, что я сжег мост. Сам. Своими руками.

Паша замолкает. Дышит тяжело, будто только что пробежал марафон. Бросаю на бывшего мужа быстрый взгляд, и замечаю как в его глазах появляется немой вопрос, мольба. И тот самый мальчишеский страх, который я видела на университетских ступенках, когда он спотыкался. Сердце, израненное, закованное в лед за три года, дико, предательски щемит. Боль, которая меня пронзает, — знакомая и новая. Боль за него, за нас, за то, что могло бы быть, если бы не его идиотизм. Ненавижу себя за эту жалость, за этот щемящий отзвук былой любви. Но ничего поделать с собой не могу.

Паша видит мои слезы. Видит отведенный взгляд. Видит борьбу на моем лице.

Наверное, поэтому, осторожно, почти несмело, касается моих пальцев, сжимающих стакан.

— Ну что, — шепчет он только губами, почти беззвучно, но я все равно слышу. — Дашь мне шанс все исправить? Один. Последний. Я… я все исправлю. Верну. Докажу.

Шанс? Слово обжигает.

Перед глазами встают три года одиночества, три года собирания осколков. “Слышу” его признание при детях о том, что он меня разлюбил. “Вижу” его Софу, наручники. “Вспоминаю” сердечный приступ, его сегодняшний цирк.

Нет. Нет и нет. Ни о каких шансах не может быть и речи! Слишком поздно. Сердце, только что щемящее, сжимается в ледяной ком.

Открываю рот, чтобы выплеснуть всю горечь, сказать: “Поздно! Ты спохватился слишком поздно!”, как…

Меня прервает резкая, навязчивая трель.. звонок мобильного… Пашиного.

Бывший муж вздрагивает, как ошпаренный, рукой инстинктивно забирается в карман пиджака. Достает телефон. Бросает беглый взгляд на экран, и его лицо — только что открытое, полное мучительного раскаяния и надежды, — мгновенно каменеет. Губы превращаются в тонкие белые нити. В глазах сначала вспыхивает раздражение, а потом в них появляется что-то вроде сожаления — уже через мгновение, бывший муж натягивает на лицо непроницаемую маску.

И я понимаю почему, когда замечаю на экране его мобильного имя… Софа.