Глава 28

Глава 28

— Прошу прощения за то, что наш вечер был безнадежно испорчен, — с горечью произношу я, когда Алексей останавливает машину, около моего дома.

Я сначала хотела выйти и просто уйти, без объяснений и каких-либо оправданий, но быстро поняла, что это, будет невежливо с моей стороны, как минимум, — нужно хотя бы извиниться.

Вот только от жгута, который обернулся вокруг моей груди, просьба о прощении меня не избавила.

До сих пор дышать трудно, а перед глазами стоит образ моего бывшего мужа, который вскакивает из-за стола, когда понимает, что ему звонит любовница, отвечает на звонок и выходит из ресторана.

Я через окно наблюдала за тем, как Паша эмоционально разговаривал с Софой, при этом ходил туда-сюда. Не прошло и несколько секунд, как он отключил вызов, с горечью посмотрел на ресторан, в котором находились мы с Алексеем, а потом прыгнул в машину и уехал.

Я же могла лишь смотреть ему вслед и… чувствовать себя абсолютно разбитой.

Мне бы выдохнуть, раз бывший муж укатил подальше от моего свидания. Вот только оно оказалось безнадежно испорченным.

Через несколько минут после того, как бывший муж, убрался, нам принесли еду, в том числе и его порцию, которую Алексей велел завернуть с собой.

Пока мы ели с мужчиной, перебрасывались ничего не значащими фразами — у меня никак не получалось поддержать полноценный разговор, все мои мысли были заняты признанием Паши. Хотя я злилась из-за бывшего мужа, выкинуть его из головы никак не удавалось.

Слова бывшего мужа словно набатом отбиваются у меня в голове:

…Я… я просто с ума сходил от мысли, что так и умру, не узнав… не попробовав ничего другого, как последний дурак, который всю жизнь ел только борщ, а гастрономический мир-то… он огромный. И вкусный.

…Оказалось, что обратного билета нет, что я сжег мост. Сам. Своими руками.

…Дашь мне шанс все исправить? Один. Последний. Я… я все исправлю. Верну. Докажу.

Какой к черту шанс?

Особенно, после того, как он укатил к своей Софочке по первому же ее звонку!

Пусть Паша засунет свои шансы, куда подальше!

— Ничего страшного не произошло, — вырывает меня Алексей из воспоминаний. — Не переживайте!

— Ну как не переживать? — взрываюсь я, эмоции накрывают с головой. Хватаю ртом воздух, чтобы не расплакаться от бессилия и унижения. — Паша испортил наше свидание! Это... это... я не понимаю! Он ворвался, наговорил... а потом просто укатил к ней! Как будто ничего не случилось!

Алексей молча тянется через ручник, накрывает мои руки, сцепленные в бессильном гневе на коленях. Его ладонь теплая, твердая, успокаивающе сжимает мои холодные пальцы.

— Успокойтесь. Все хорошо, — говорит мучина тихо, но уверенно. Его карие глаза в полумраке салона кажутся еще глубже. — И если честно, я немного понимаю Павла.

— Что? — от неожиданности я замираю, смотрю на Алексея, не веря своим ушам.

Мужчина мягко улыбается, уголки его губ приподнимаются в грустной усмешке:

— Он сам отказался от такой потрясающей женщины. Будь я на его месте... то тоже попытался бы вас вернуть. Любой дурак на его месте попытался бы.

— Он не пытался меня вернуть! — вырывается у меня, горечь подкатывает к горлу, соленая и жгучая. Выдергиваю руки из-под ладони мужчины и не знаю, куда их деть, поэтому просто складываю на груди. — Он просто хотел разрушить мою жизнь в очередной раз! И с задачей справился блестяще! А потом укатил к своей Софочке, как только она своим пальчиком его поманила!

Алексей лишь тяжело вздыхает, откидывается на спинку сиденья, смотря прямо на темное лобовое стекло. Его профиль в свете приборной панели кажется усталым и... решительным.

— Я не знаю, что именно заставило Павла отправиться к Софии, — говорит мужчина медленно, взвешивая слова. — Но сомневаюсь, что Павел сделал это по собственному желанию, — он поворачивает ко мне голову, его взгляд становится пронзительным, почти жгучим. — Я, наверное, тем, что вам сейчас расскажу, угроблю все шансы на наши отношения. Но после того, что я сегодня видел... иначе поступить не могу.

Тишина в машине становится густой, звенящей. Сердце замирает где-то в горле. Что Алексей может сказать такого, что “угробит шансы”?

Мужчина замолкает на мгновение, словно собираясь с духом, потом продолжает, глядя мне прямо в глаза:

— Между Павлом и Софией нет ничего ... интимного. Точнее, не было

Я открываю рот, чтобы возразить: “Как?! После наручников, после сердечного приступа, после всего!” — но Алексей едва заметно качает головой, оставляя мой протест немым.

— В тот день, когда вы мне позвонили и попросили приехать к пациенту с сердечным приступом, — он понимающе улыбается, — я подслушал один занимательный разговор, пока меня не заметили. В тот момент София ползала по полу и пыталась найти ключ от наручников, — уголок его губ приподнимается выше, в глазах мелькает что-то между иронией и сожалением, — а Павел лежал прикованным к кровати. Они ругались. Павел спрашивал, какого черта она приковала его к кровати, пока он спал. На что София ответила... — Алексей делает микро-паузу, и в его глазах появляется искреннее смущение. — Она сказала: “А что мне оставалось делать? Мы уже несколько месяцев вместе, а ты меня еще ни разу не взял. Пришлось брать все в свои руки. А то, если бы я была девственницей, то такой с тобой бы и умерла. Ты что ли до свадьбы будешь ждать, чтобы наконец меня трахнуть?”. Простите за прямоту, — добавляет Алексей тихо, в его взгляде читается настоящее сожаление за грубое слово.

Я сижу, не двигаясь. Не дышу. Мир сужается до салона машины, до лица Алексея, до его слов. Они врезаются в сознание, как обух.

“Ни разу не взял...

“Девственница”...

“Сколько мне еще ждать”...

Не могу поверить.

Это... абсурд. Невозможно.

После всей этой вакханалии с наручниками, после полуголых выходок Софы, после ее претензий на Пашу… ничего не было? Это была просто игра?

Чувства смешиваются в клубок: недоверие, шок, какая-то дикая, нелепая надежда и тут же — стыд за эту надежду.

Хлопаю глазами, словно пытаясь сфокусироваться на реальности.

Алексей не лжет. Это читается в его открытом, чуть усталом взгляде. Мужчина все это рассказал мне не для того, чтобы утешить или манипулировать, он просто... не смог молчать.

— Я не знаю, что у вашего мужа в голове... хотя догадываюсь, — продолжает Алексей, и в его глазах мелькает сожаление уже другого рода — за меня, за всю эту кашу, в которую превратилась моя жизнь. — Но могу точно сказать одно: о том, что вы развелись, он очень сильно жалеет. Это было написано у него на лице сегодня. И тогда, в спальне, когда он лежал прикованный и униженный. Жалеет искренне.

Тишина накрывает меня тяжелым, неподвижным покрывалом. Я не знаю, что сказать, что чувствовать. Мозг отказывается работать. Все внутри онемело.

Алексей смотрит на меня, ждет. Потом тихо вздыхает и отстегивает ремень безопасности.

— Ладно, пойдемте, провожу вас до дома, — он выходит из машины, огибает капот.

Я же сижу, как парализованная, пока мужчина не открывает мою дверь. Только после этого выхожу на прохладный ночной воздух, который не приносит ясности — движения мои скованные, механические. Алексей берет с заднего сиденья огромный букет роз, который я так и не успела по-настоящему оценить, и пакет с недоеденным ужином Павла, который теперь кажется символом всего абсурда вечера. Он молча сопровождает меня до калитки, до крыльца. Его присутствие сейчас — и облегчение, и дополнительный груз стыда за этот кошмар.

— Вот, — протягивает он мне цветы и пакет. — Спокойной ночи, Светлана. Постарайтесь отдохнуть.

— Спасибо, — выдыхаю я, голос звучит чужим, плоским. — И вам... спасибо. За... за все. И за правду.

Мужчина кивает, его взгляд теплый и немного грустный.

— Не стоит благодарности. Спокойной ночи.

Алексей не пытается обнять меня или пожать руку. Просто стоит, пока я не отпираю дверь и не захожу в темный дом. Дверь закрывается за мной с глухим щелчком. Прислоняюсь спиной к прохладному дереву, закрываю глаза. Тишина дома давит. Цветы пахнут сладко, навязчиво. Пакет с едой кажется камнем в руке. Машинально иду на кухню. Ставлю розы в первую попавшуюся вазу — криво, даже несмотря на то, что несколько бутонов ломаются. Засовываю пакет в холодильник. Потом бреду в спальню, наверх. Не включаю свет. Не раздеваюсь. Просто падаю лицом в подушки. Запах духов Алексея, смешанный с запахом ресторана и Пашиного одеколона, все еще витает в ноздрях. Мысли о Пашиных словах раскаяния, о шокирующем откровении Алексея, о Софе, о наручниках, о звонке — все смешивается в кашу, от которой тошнит. Думать не хочется. Вообще ничего не хочется. Мечтаю лишь об одном — только чтобы этот день наконец закончился. Сознание отчаянно защищается, отгораживаясь от реальности. Веки тяжелеют. Темнота затягивает, густая и милосердная.

Вдруг раздается стук. Громкий. Настойчивый. Как будто кто-то бьет кувалдой прямо в висок.

Вздрагиваю, вываливаясь из глубин тяжелого, безсознательного сна куда-то в липкую, серую реальность. Голова раскалывается, каждое движение глазницей отзывается болью. Стук не прекращается.

Это в дверь. Кто-то колотит в нее.

— Мам! Мам, открывай! Ты чего не открываешь? Я стучу, стучу!

Узнаю, голос Лизы. Пронзительный и испуганный. Сердце екает, предчувствуя беду. С трудом отрываюсь от подушки, волосы прилипли ко лбу. Кажется, я не снимала одежду… судя по свету, льющемуся из окна, вчерашнюю. Ощущаю себя разбитой, как после долгой болезни, но все равно встаю и мчусь открывать дверь, в которую все еще стучат.

Спускаюсь по лестнице, спотыкаясь, цепляясь за перила. Свет из окон режет глаза. Стук не прекращается.

— Сейчас, Лиза, иду! — хриплю, едва разлепляя губы.

Добираюсь до двери, с трудом поворачиваю ключ в замочной скважине, распахиваю.

На пороге действительно стоит Лиза. Хоть и при полном параде в черном строгом платье, но я-то замечаю затаенную в ее глазах панику, которая сразу пробивает мой сонный ступор.

— Что случилось? — хватаю дочь за плечи, голос срывается. — Неужели где-то пожар?!

Лиза качает головой.

— Нет... — выдыхает она. — Хуже. Денис... Денис попал в аварию.