Глава 30

Глава 30

Дорога в больницу превращается в адское испытание. Лиза молчит, сосредоточенно глядя на дорогу, а я сижу рядом, вцепившись в ручку на двери до побелевших костяшек. В голове хаос. Образ Ани с чуть насмешливые глазами, всегда казавшиеся мне слишком проницательными, слишком… расчетливыми — преследует меня. Эта девушка. Она была здесь. В машине с моим сыном. В тот самый момент, когда…

— Почему? — из меня вырывается хриплый шепот. Я даже не осознаю, что говорю вслух. — Почему именно с ней? Откуда она вообще взялась? Три года ее не было видно, и вдруг… бац! Она рядом с Денисом, и они попадают в аварию!

Лиза бросает на меня быстрый, встревоженный взгляд.

— Мам, не накручивай себя. Денис все тебе сам расскажет. Но ты только не переживай, все будет хорошо, — голос дочери пытается быть успокаивающим, но в нем слышится напряжение.

— Ну как не переживать? — огрызаюсь я, чувствуя, как слезы подступают к глазам, смешиваясь с яростью и страхом. — Ну как?! Это же мой ребенок! Он лежит там… без почки! А эта… эта Аня… — голос срывается. Картинка с того проклятого юбилея всплывает с пугающей четкостью: Аня, сидящая за столом, скромная, тихая, но ее взгляд… ее взгляд, скользнувший в сторону Дениса в тот момент, когда Оля объявила о разводе и сбежала, был торжествующим. Я тогда, оглушенная собственным горем от признания Паши, не придала этому значения. Была вежливой хозяйкой. Аня ведь ничего плохого не сделала, как мне тогда казалось. Я даже помнила ее неплохой девочкой, умной. Но потом… потом, когда пыль немного осела, когда я пыталась понять, почему рухнул брак сына, одна мысль засела в голове, как заноза. И в этой мысли фигурировала как раз Аня. Ее неожиданное появление тогда. Их прошлое. Была ли она причиной разрыва детей? Подлила ли масла в огонь? Помогла ли разрушить то, что строилось годами? И вот теперь… три года спустя… она снова здесь. Рядом с Денисом в момент смертельной опасности. Совпадение? Не верю!

— Мам, дыши, — резко говорит Лиза, притормаживая на повороте. — Ты сейчас себя доведешь. Денис в порядке. Операция прошла успешно. Оля его прооперировала! Лучшего хирурга в городе по таким случаям не найти! Факт, что он жив и будет жить — главное. Остальное… разберемся.

Оля... Имя бывшей невестки, произнесенное вслух, как глоток свежего воздуха посреди угарного газа моих подозрений. Оля спасла его. Моя Оленька. Хрупкая девочка, но невероятно сильная внутри. Сердце сжимается от тепла и новой боли — боли за нее, за них, за то, что было разрушено. Радует только одно — Оля была там.. в операционной. Боролась за жизнь моего сына. Эта мысль чуть приглушает ледяную волну страха и гнева, связанную с Аней.

Остаток пути провожу в гнетущем молчании, глядя в окно, но не видя мелькающих деревьев. Вижу лицо сына таким, каким я его видела в последний раз: усталое, с легкой щетиной, зеленые глаза, такие же, как у отца в молодости, но без того огня, что был раньше. В низ затаилась глубина потери. И теперь… теперь к этому добавилась боль, травма, шок. Мой мальчик.

Лиза останавливает машину у главного входа клиники Руслана Викторовича — стекло, бетон, дорогие машины у подъезда.

— Мам, мне срочно надо на важную встречу в отеле, — дочь поворачивается ко мне, ее лицо выражает искреннее сожаление. — Позвони, как увидишь Дениса, ладно? Он в палате тристо двенадцать, третий этаж.

Киваю, уже открывая дверь. Голова кружится от волнения, ноги ватные.

— Едь, едь, — машу рукой, вылезая из машины. — Спасибо, что привезла.

Не жду ответа. Разворачиваюсь и почти бегу к стеклянным дверям. Врываюсь в прохладный, стерильно пахнущий холл. Мимо мелькают белые халаты, растерянные лица посетителей. Не вижу регистратуры, не вижу персонал — только указатели. “Стационар. Корпус Б. Лифты направо”. Бегу. Сердце колотится, как бешеное. В лифте, набитом людьми, ловлю на себе недоуменные взгляды — должно быть, выгляжу как сумасшедшая: помятая, с лихорадочным блеском в глазах. Третий этаж. Длинный, ярко освещенный коридор. Номера палат мелькают: триста четыре... тристо шесть... триста восемь... триста десять... триста двенадцать!

Не стучу. Не раздумываю. Рывком распахиваю дверь.

И замираю на пороге.

Денис.

Он лежит на больничной койке, приподнятый в изголовье. Лицо бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. На щеках и подбородке — щетина, давно переросшая в бороду, кажущаяся особенно темной на фоне белизны кожи и подушки. Но глаза… его зеленые глаза, такие знакомые, такие родные, открыты. Они встречаются с моими — усталые, но осознанные. Живые. Живой. На сыне стандартная больничная рубашка, одна рука поверх одеяла, к ней прикручена капельница. Видны синяки на сгибе локтя, на тыльной стороне ладони. Второй день после операции… он выглядит изможденным, но здесь. Со мной.

— Сынок! — из меня вырывается стон, полный облегчения и нахлынувшей боли. Я бросаюсь к койке, не обращая внимания на стул, который задеваю по пути. Падаю на колени рядом, хватаю свободную, теплую руку Дениса, прижимаю ее к щеке. Слезы, которые копились всю дорогу, хлынули ручьем. — Дениска… родной мой… — шепчу, целуя его пальцы, ощущая под губами знакомые шрамы от детских порезов, от работы. — Как ты? Боже, как ты? Больно? Очень больно?

— Мам… мам, тихо, — голос сына хриплый, слабый, но в нем слышится старая, терпеливая нежность. Он пытается улыбнуться, но из этого получается лишь слабая гримаса. — Все нормально. Не реви. Живой, я. Целый… почти, — добавляет он, пытаясь пошутить.

— “Почти”?! — всхлипываю я, не выпуская руку сына из своих, сканируя взглядом лицо, шею, плечи, ища видимые увечья, кроме бледности и синяков. — Лиза сказала… почку… удалили. Боже, Дениска…

— Удалили. Да. Но это не критично, мам, правда, — он сжимает мои пальцы чуть сильнее. — Одна почка справляется. Жить буду. Долго и счастливо, как ты любишь говорить, — на его губах снова появляется тень улыбки. Он пытается меня успокоить. Так же, как когда был маленьким и упал с велосипеда, разбив колено в кровь, а говорил: “Не плачь, мам, не больно!”.

Но сейчас у него не просто разбилось колено. Сейчас ему удалили орган. А еще тень Ани витает в палате, незваная, невысказанная. Глотаю слезы, пытаясь взять себя в руки. Материнский инстинкт требует закричать, потребовать ответа: “Что эта девушка делала в машине?!”. Но то, каким Денис выглядит слабым, его попытки быть сильным для меня, останавливают. Не сейчас. Сейчас сыну нужен покой, а не мои истерики.

Тяжело вздыхая, поднимаюсь с колен, подтягиваю стул поближе к кровати. Сажусь. Продолжаю держать руку Дениса в своих. Его пальцы теплые, прощупываю пульс подушечкой большого пальца — сильный, ровный.

Сын живой. Это главное.

— Как так…? — начинаю я, голос все еще дрожит, но я заставляю его звучать ровнее. — Как вообще это произошло? Лиза вкратце рассказала, но…

Денис отводит взгляд к потолку. В его глазах мелькает что-то… сложное. Боль? Вина? Усталость?

— Глупость, мам. Обычная глупость, — произносит он глухо. — Я… я просто хотел спасти жизнь человеку. Вытащить его из беды. И… все закончилось этим.

“Человеку”. Не “ей”? Не “Ане”? Хотя я думаю, что все-таки ей. Сердце матери знает. Я вижу, как Денис избегает произносить ее имя, как напрягаются мышцы его челюсти. Он хочет защитить меня? Или себя? Или… ее? Мысль обжигает. Сын все еще чувствует что-то к этой девушки? После всего? После того, как она, возможно, разрушила его семью?

Но выпытывать бесполезно. Денис всегда был закрытым. С детства. Заберется в свою раковину, и хоть молотком стучи. А в последнее время, после развода с Олей. он стал еще более недоступным. Если Денис не хочет говорить о Ане сейчас, после такой травмы, значит, не заставишь. И не нужно. Не время.

Перевожу дыхание. Переключаюсь на то, что действительно важно сейчас. На светлое пятно в этом кошмаре.

— Мне Лиза рассказывала, — говорю мягче, поглаживая его руку, — что тебя Оля оперировала.

Лицо сына меняется мгновенно. Напряженные скулы моментально смягчается. В усталых и больных глазах вспыхивает что-то… теплое. Нежное. Знакомое. То, что я не видела в них три долгих года. Легкая, почти неуловимая улыбка касается губ Дениса.

— Да, — выдыхает он. Просто “да”. Но в этом слове скрыт целый мир. Признательность? Облегчение? Что-то большее?

Мое сердце сжимается от надежды, острой и сладкой.

— Ты все еще ее любишь… — произношу я, не спрашивая, утверждая. Читаю ответ в глазах сына, в его внезапном смягчении черт лица.

Денис медленно поворачивает голову ко мне. Зеленые глаза, такие похожие на Пашины, но наполненные совсем другой, более глубокой, более ранимой душевной болью, смотрят прямо на меня. В них нет лукавства, нет желания скрыть.

— Всегда любил, — произносит он тихо, но так, что каждое слово отдается эхом в тишине палаты. — Ни дня не переставал.

Слезы снова наворачиваются на мои глаза. От этих слов. От этой простой, страшной правды. От того, что он так открыто признался мне в своей слабости.

— Тогда почему… — начинаю я, голос дрожит. — Почему вы… разошлись? Денис, я видела, как тебе было плохо… Вижу, как и сейчас плохо… Если вы любите друг друга…

— Мам, — он перебивает меня резче, чем хотел, видимо, вздрогнув от собственного тона. Мягче добавляет: — Мам, я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Пожалуйста.

Денис закрывается. Ставит между нами стену: знакомую, непреодолимую. Боль и усталость в глазах сына смешиваются с просьбой оставить его в покое. Наедине со своей болью.

Но я не могу. Не сейчас. Не после того, как он признался в любви. Не после того, как Оля спасла ему жизнь. Не после трех лет его и ее страданий… Я не знаю, как жила Оля, но знаю, что она не вышла замуж. Знаю от Лизы, что она тоже не счастлива.

Наклоняюсь ближе к сыну, сжимаю его руку крепче, впиваюсь взглядом в его зеленые глаза, полные усталого сопротивления.

— Сынок, — начинаю я, голос звучит тихо, но с непривычной для меня силой, с материнской настойчивостью, перекрывающей желание Дениса замкнуться. — Я обычно не вмешиваюсь в твою личную жизнь. Ты взрослый. Умный. Всегда сам со всем разбирался. Но сейчас… — делаю паузу, ловлю ртом воздух. — Сейчас хочу сказать одно: если ты любишь Олю… борись за нее!

Денис замирает, его глаза широко раскрываются. В них отражается удивление? Шок?

— Борись за нее! — повторяю я страстно, чувствуя, как во мне поднимается вся горечь моего собственного неудавшегося брака. — Любовь стоит того, чтобы за нее бороться! Не сдавайся просто так! Не прячься за работой, за молчанием! Не будь таким… — голос срывается, в горле застревает ком. Я вспоминаю Пашу в ресторане, его циничное сравнение меня с борщом. — Не будь таким, как твой отец! Не разбрасывайся тем, что действительно дорого! Не теряй Олю снова, Денис! Борись!

Денис смотрит на меня. Молчит. В его глазах бушует буря. Шок от моих слов, боль, надежда, страх… все смешалось воедино. Сын открывает рот, чтобы что-то сказать. Возразить? Согласиться? Излить душу?

Но слова ни слава не вылетает из его рта. Потому что в этот самый миг дверь палаты тихо распахивается. На пороге появляется… Оля.

Стоит в двери, замершая, в белом медицинском халате, чуть расстегнутом на горле. Светловолосая. Худенькая. Невероятно красивая, даже без капли макияжа, с той хрупкой, одухотворенной красотой, которую я так любила в ней. Лицо бледное, усталое, но глаза… большие, серые, такие добрые и умные, смотрят сначала на Дениса, потом переходят на меня. В них появляется профессиональная сосредоточенность, сменяющаяся легким удивлением, а потом… теплом. Старым, знакомым теплом.

Мое сердце делает мощный, радостный толчок. Теплая волна благодарности, нежности, надежды разливается по груди, смывая остатки страха и подозрений.

Я подрываюсь со стула. Не думаю. Не сдерживаюсь. Просто несусь к Оле через палату. К моей девочке. К той, кого считала потерянной дочерью.

— Оленька! — вырывается из меня хриплое.

Оля не успевает среагировать. Я налетаю на нее, обвиваю руками ее хрупкие плечи, прижимаю к себе крепко-крепко, так крепко, как будто хочу защитить ее от всего мира, от всей боли этих трех лет. Чувствую, как она на мгновение замирает в моих объятиях, потом ее руки осторожно обнимают меня в ответ. Оля пахнет антисептиком, больницей, чистотой… и чем-то родным, неуловимо знакомым.

Держу ее, прижимаясь щекой к ее светлым волосам, и шепчу прямо в ухо, дрожащим от слез голосом, в котором звенит вся моя благодарность, вся любовь, вся надежда:

— Спасибо. Спасибо, Оленька. Спасибо тебе большое, что спасла моего сына.