Глава 8

Глава 8

Всего мгновение стою, не двигаясь, впитывая шок от голой груди бывшего мужа под моими ладонями, от этого внезапного, чуждого тепла. А уже в следующее — вырываюсь из хватки Паши, отскакиваю, как от прикосновения раскаленного железа.

Мой бывший муж, похоже, почему-то решил, что ему все можно. Еще и облапал меня! Совсем не хочу думать о том, где его руки только что находились и к кому прикасались перед тем, как схватить меня.

— Не смей больше трогать меня! — шиплю, отступая назад в прихожую, тру ладонью по боку, будто смахивая невидимую грязь. Дрожь бежит по спине — от гнева, от отвращения, от этой нелепой близости.

Паша же все также стоит на пороге, недвижимый, как скала. Кривая усмешка растягивается на его губах, такая знакомая и такая ненавистная.

— Вообще-то, это ты в меня влетела, — парирует он, его голос низкий, с хрипотцой, но полный едкого веселья. — Или скажешь, что нужно было тебе позволить улететь носом в пол? Вежливо посторониться и аплодировать твоему грациозному входу?

Я бешусь.

Бесит пренебрежительный тон бывшего мужа, его наглая усмешка, будто ничего серьезного не произошло. Будто не было сердечного приступа, наручников, моего вмешательства. Бесит, что Паша стоит здесь, полуголый, как будто так и надо, и явно получает удовольствие, издеваясь надо мной.

Глубоко вздыхаю. Еще раз. И еще.

Пальцы сжимаю в кулаки. Нужно взять себя в руки. Хотя бы на словах.

— Что ты здесь делаешь? — выдыхаю, стараясь, чтобы голос звучал холодно, а не дрожал от ярости. — И какая еще преследовательница? Ты совсем с катушек слетел?

Паша небрежно скрещивает руки на груди, демонстрируя свои подтянутые мышцы, которые сейчас вызывают только тошноту.

— А как мне еще тебя назвать? — сарказм капает из каждого его слова. — Мало того, что ты каким-то чудом оказалась в соседнем доме в самый пикантный момент, так еще и в мой пробралась, как шпионка какая-то. Напоминать тебе о том, что ты еще и доктора вызвала, хотя прекрасно знала, в каком… положении я нахожусь. Скажи, ты специально тут поселилась, чтобы мне жизнь испортить?

Возмущение душит меня. Да, как он смеет?!

— Я тебе вообще-то жизнь спасла! — выкрикиваю я, напроч забывая о ледяном тоне. — Если бы не я и не нитроглицерин, ты бы сейчас не стоял здесь и не строил из себя остряка! Ты бы...

— Ну да, ну да, — перебивает меня Паша, махнув рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Оправдывайся теперь. Удобная версия. А в соседнем доме ты оказалась специально, чтобы мне жизнь спасти? У тебя экстрасенсорные способности появились? — он делает шаг вперед, входя в прихожую. Пространство сразу сжимается. — Три года мы с тобой не виделись. Ни звонка, ни весточки. И вдруг — бац! — ты тут как тут, в эпицентре моего личного ада. Соскучилась, да? Не смогла жить без хлеба и зрелищ?

Ловлю ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег. Мои глаза широко распахиваются. Смотрю на бывшего мужа, не веря, что передо мной тот сдержанный, иногда холодный, но всегда предсказуемый Павел, которого я знала тридцать лет. Похоже, за три года он сильно изменился. Этот мужчина — другой. Раскрепощенный, циничный, наглый. Он совершенно не стесняется того, что я застала его в наручниках с молодой любовницей. Более того, он, кажется, находит это забавным! И вот он здесь, в моем доме, в полураздетом виде.

“Хорошо хоть ширинку застегнул”, — мелькает в голове унизительная мысль.

Отчаяние и ярость смешиваются в один клубок.

— Да пошел ты! — выдыхаю я, толкая его в грудь, пытаясь выпроводить за дверь. Но эта махина даже не шатается, не говоря уже о том, чтобы сдвинуть меня с места.

— Мы не договорили, — произносит он тихо, но так, что по спине пробегают мурашки. Мой бывший муж стоит в моей прихожей, заполняя ее собой, своим запахом — лекарств, пота, дорогого одеколона и чего-то неуловимо чужого. После чего делает шаг ко мне.

— Нам не о чем разговаривать! — отступаю на этот же шаг, но Паша все приближается и приближается. Мне же ничего не остается, кроме как попробовать сохранить разделяющее нас расстояние, пока моя спина упирается в стену. Миг, и безвыходность ситуации сдавливает горло. — Убирайся из моего дома! Сейчас же!

Паша не уходит. Наоборот, делает последний шаг ко мне. Нависает надо мной, используя свой рост. Его глаза, темные и насмешливые, приковывают меня к месту.

— Ну как не о чем? — губы бывшего мужа снова растягиваются в той же кривой усмешке. — Мне вот очень интересно, зачем ты врачу позвонила?

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Предательский румянец выдает меня с потрохами.

— Так об этом же попросила твоя любовница! — выпаливаю я, пытаясь найти хоть какое-то оправдание.

— Да-да, — хмыкает Паша, его голос становится тише, опаснее. Он наклоняется чуть ближе. — Поэтому ты сказала доктору, что я умираю? Что я синюшный, еле дышу… Нагнала такого страху, что бедный Семенович чуть сам инфаркт не схватил по дороге, — бывший муж замолкает, его взгляд буравит меня. — Признайся, Света. Ты хотела меня подставить. Хотела, чтобы меня увидели… в том самом положении. Чтобы доктор все зафиксировал, а потом сплетни по поселку пошли, — он делает паузу, давая словам врезаться в меня, словно те острые ножи. — Но зачем?

Вжимаюсь в стену, будто пытаясь провалиться сквозь нее. Дыхание бывшего мужа горячим веером касается моего лба. Глаза не отрываются от моих, выжимая правду.

— Зачем, Света?! — давит Паша, уже почти беззвучно, но с такой силой, что я вздрагиваю.

Правда вырывается сама, криком, рвущим горло:

— Чтобы ты как можно скорее отсюда убрался! Чтобы исчез! Чтобы я больше никогда тебя не видела!

Бывший муж замирает. Усмешка медленно сползает с его лица, сменяясь чем-то холодным, расчетливым. Он отступает на полшага, осматривая меня с ног до головы, будто оценивая товар.

— Ты хочешь, чтобы я уехал из собственного дома? — переспрашивает он, и в его голосе звучит не вопрос, а констатация абсурда.

— Конечно! — не сдаюсь я, хотя сердце бешено колотится где-то в горле. — Не думаешь же ты, что мне понравится такое соседство? Что я с радостью буду каждое утро видеть твою машину? Слышать твой смех? Наблюдать, как ты ведешь под руку свою… Софочку? — кривлюсь, вкладывая в имя любовницы мужа всю свою гадливость. Картинка их “игр” снова всплывает перед глазами.

Паша смотрит на меня долго, молча. В его взгляде нет ни гнева, ни обиды. Только ледяная, непробиваемая уверенность.

— Нет, не думаю, что понравится, — наконец произносит он спокойно. — Но переезжать не собираюсь. — Он делает паузу, и следующая его фраза падает на меня, как приговор: — Это сделаешь ты.