Глава 8

Вадим Я шел по коридору и чувствовал на губах ее вкус, соленый от слез и горький от пяти лет разлуки. Она оттолкнула меня снова, но я не злился, я понимал: она боится. Боится поверить, боится снова упасть в ту же пропасть. Я помнил тот день, когда впервые увидел Свету. Маленькая первокурсница с растрепанным хвостом, зарывшаяся в конспекты на кафедре гистологии. На ней был обычный вязаный свитер и синие джинсы. Девчонки вокруг меня были другими — накрашенными, ярко одетыми, а Света… Света была настоящая. Она отказывала мне полгода. Полгода я таскал ей кофе, «случайно» оказывался рядом. Друзья ржали: «Орлов, ты — главный красавчик вуза, а бегаешь за какой-то серой мышью». А я не мог иначе. Я уже знал — она моя единственная. Свадьба была скромной. Она в простом белом платье до колена, с венком из живых цветов в волосах. Я смотрел на нее и не верил своему счастью. Наш медовый месяц прошел в крошечной съемной квартирке — денег на море не было. Готовили пельмени по ночам, смотрели старые фильмы, занимались любовью под шум дождя. И я был счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни. А после того, как Света получила диплом, она забеременела. Света была невероятно красива. Она будто светилась изнутри, а я был самым счастливым парнем на этом свете. Клеил в детской обои с медвежатами, собирал кроватку, крутил карусель с лошадками. А на двадцатой неделе все рухнуло. Сердцебиения не было. Она не кричала, не плакала, просто смотрела в одну точку и молчала. Я держал ее за руку, гладил по волосам, но она меня не слышала. Она была там — в мире, где наша дочь еще жива. После больницы она перестала есть, перестала разговаривать, перестала смотреть на меня. Запиралась в детской, включала эту чертову карусель и часами смотрела на крутящихся лошадок. Я стоял под дверью и сходил с ума. Я — врач, я привык спасать, резать, штопать. Но душу, которую разрывает от боли, спасти не мог. Мое сердце разрывалось в клочья. Помню, как садился в машину, выезжал в лес и орал там, от боли и безысходности пока не срывал голос к чертям собачьим. Я ведь тоже потерял ребенка, которого любил, ждал. Винил себя, что не предусмотрел все, не уберег. В тот день, вместе с дочерью, мы потеряли себя. Было такое чувство, что нас больше нет. Наша жизнь разбилась, как хрустальный бокал, упавший на кафельный пол. Бац! И от красоты и счастья остались сотни осколков. И тогда я совершил главную ошибку — решил дать ей время. Принял ее идею разъехаться, чтобы не давить своим присутствием. Думал, ей станет легче, ведь глядя на меня она снова и снова переживает нашу потерю. А потом случилась эта дурацкая история с Анжелой, медсестрой, которая полгода вилась вокруг меня, делая непрозрачные намеки. Я осаживал ее, а она приносила мне кофе и просто говорила со мной. Обо всем на свете: о детстве, о профессии, о мечтах. Я не хотел ее, как женщину, по мне нравилось с ней говорить. Говорить с человеком, который тебя слышит, которому интересно то, о чем ты думаешь и чем живешь. В тот день она заскочила в ординаторскую и сходу выпалила: — Вадим, я не могу больше с собой бороться и делать вид, что мы друзья, — она медленно подошла ко мне, — я люблю тебя, давно, — сделала еще один шаг и поцеловала. А я… я в первые секунды так растерялся, что ответил. Впился в ее сочные пухлые губы, как безумный. Такое чувство, будто произошло помутнение рассудка, сумасшествие какое-то. У меня тогда сработали инстинкты, физиология, но не мозги. Но практически сразу я пришел в себя. Это было, как выстрел в голову: резко, наотмашь. Как только я поцеловал другую женщину, понял, что люблю только свою жену. Только ее хочу обнимать и целовать до конца своих дней. Что все другие, по сравнению с ней просто суррогат, подделка. Даже вспоминать об этом хочу. Я тут же оторвал ее от себя и выгнал. Вышел следом за этой Анжелой в коридор и увидел Свету. Она месяц не появлялась в больнице и в моей жизни, а именно сейчас, как в плохом сериале, она стала свидетелем моего падения, стояла передо мной и смотрела своими бездонными глазами, полными презрения. Я пытался поговорить с ней, объяснить, достучаться, но все было тщетно. Она будто ждала этого повода, чтобы перестать цепляться за то, что уже разбито. Развод, увольнение, смена номера. Я звонил с чужих номеров, ждал ее у подъезда родителей, к которым она переехала. Но тщетно. Она вычеркнула меня. Каленым железом выжгла из жизни, не дав ни единого шанса оправдаться. Да и какие могут быть оправдания предательству? Я был виновен по всем статьям. И мне вынесли приговор, который я не смел оспорить. И я уехал в Новокузнецк. Думал, сбегу в другой город от воспоминаний, от прошлого, от вины и боли, но у меня ничего не вышло. За эти годы я так и не смог построить серьезные отношения ни с одной женщиной. Пять лет закапывался в работу, брал ночные дежурства, оперировал сутками, подменял коллег. Потому что стоило только закрыть глаза, и передо мной вставала Света, с растрепанным хвостом, в своем любимом свитере, с улыбкой, от которой у меня все внутри переворачивалось. А потом был тот вечер в приемном покое, когда у меня как раз было очередное дежурство. Едва я услышал: «Светлана Говорова, тридцать лет», кровь отлила от лица, в ушах зашумело, мне даже показалось, что сердце пропустило несколько ударов. Я увидел носилки, одеяла, и ее знакомый профиль, бледный, в разводах засохшей крови. Мой, и без того мрачный мир рухнул в одночасье. Я орал на медсестер, расталкивал санитаров. А потом увидел ее глаза — мутные, ничего не понимающие, с болью и страхом. Она прошептала: — Вадим? — и у меня сердце остановилось во второй раз за этот вечер. Я оперировал ее сам. Руки не дрожали, профессионализм никуда не делся, но внутри все кипело. Я собирал ее ногу по кусочкам, ставил спицы, сшивал сосуды, а в голове билась одна мысль: «Все будет хорошо. Мне так много нужно тебе сказать. Мне нужно тебя вернуть». Когда она пришла в себя и потребовала перевода в другую больницу, я сказал «нет». Спокойно, но твердо. Потому что не мог отпустить, не сейчас. Она ненавидела меня — я видел это в каждом взгляде, в каждом взмахе ресниц. Но замечал и кое-что другое. Как учащалось ее дыхание, когда я входил, как она смотрела на меня, думая, что я не вижу. И я был уверен, она все еще что-то чувствовала ко мне. Когда услышал крики из палаты, ворвался, а она металась в бреду и звала дочку. Я кинулся к ней, пытался разбудить, а она резко открыла глаза и посмотрела на меня так растерянно, что у меня все внутри сжалось. Она была такой нежной, такой беззащитной и потерянной, что моим единственным желанием было прогнать всех демонов из ее головы. Чтобы ни один кошмар больше не приходил к ней ночью. Чтобы ее глаза светились счастьем, а не темнели от боли. И я не выдержал. Поцеловал. Как единственную женщину в своей жизни, без которой не могу дышать. Она почти ответила, я даже почувствовал, как ее пальцы вцепились в мой халат. На секунду мне показалось, что все, мост через пропасть построен, но она резко оттолкнула меня. Я хотел остаться. Хотел кричать, трясти ее, рассказать про Анжелу, про то, что ничего у меня с ней не было, про эти проклятые пять лет одиночества, про то, что я не изменял ей даже в мыслях. Но в кармане завибрировал телефон. ДТП на трассе, тяжелый пациент. Я должен был идти и делать то, что умею лучше всего — спасать жизни. Я шел по коридору в приемный покой, а внутри меня уже созрело решение: больше не буду ждать, не буду ходить вокруг да около, бояться ее отказа. Расскажу ей все: и про Анжелу и про то, как я каждую ночь все эти годы представлял, что она рядом, со мной. Я докажу ей, что она для меня все. Даже если это займет всю оставшуюся жизнь. Она сказала сегодня: «Не хочу ничего слышать». Но она выслушает, потому что я не дам ей выбора. Слишком затянулось молчание, а она слишком долго страдала из-за того, что тогда не узнала правду. Сейчас я должен выполнить свою работу и спасти жизнь пациенту, а потом — вернуться к ней. И начать спасать нашу. Потому что обещал ей когда-то: «В горе и в радости, пока смерть не разлучит нас». И я не собирался нарушать эту клятву. Даже если Свете понадобится еще пять лет, чтобы вновь в это поверить.