Глава 9

Света Я проснулась оттого, что кто-то нежно гладил меня по руке. Открыла глаза — в палате было светло, за окном ярко светило солнце, а на стуле рядом с моей кроватью сидела Наташка. — Привет, соня, — улыбнулась она, но в глазах у нее была тревога. — Я уже пятнадцать минут здесь сижу, боюсь разбудить. Ты так сладко спала, я тебя такой давно не видела. Я моргнула, пытаясь прийти в себя. Сладко спала? Действительно, сладко. Впервые за много ночей. Не было ни темного коридора, ни детского голоса, ни липких стен. Просто тишина, темнота и покой. Как в вакууме. Как тогда, давно, когда я засыпала в его объятиях. — Наташ, ты когда приехала? — прохрипела я, приподнимаясь на локтях. — Как Алтай? Как Арсений? — Потом, все потом, — она отмахнулась и придвинулась поближе, — рассказывай. Что здесь происходит? Мне медсестра в коридоре сказала, что у вас тут чуть ли не любовная драма развернулась. Что с Орловым? Я отвернулась к окну. Солнечный свет резал глаза, но я смотрела на него, потому что не могла смотреть на Нату. Стоило только встретиться с ней взглядом, и я бы разревелась. — Он меня поцеловал, — сказала я в пустоту. Сказала, и сама не поверила, что произношу это вслух. — Что?! — Наталья подалась вперед, и стул под ней жалобно скрипнул. — Когда? Как? — Ночью. У меня был кошмар, я кричала, он прибежал. А потом… потом просто взял и поцеловал. И я почти ответила, Нат. Я чуть не ответила. А в конце оттолкнула и велела уйти, — мой голос дрогнул, и я наконец посмотрела на подругу. — Я дура? Наташка молчала несколько секунд, а потом медленно, очень медленно улыбнулась. — Дура, — сказала она беззлобно, — но не поэтому. А потому, что до сих пор не понимаешь очевидных вещей. — Каких? — я чувствовала, как внутри снова закипает злость. На него. На себя. На эту ситуацию, в которой я застряла, как муха в варенье. — Он тебя любит, Света. Я видела его глаза, когда с ним говорила. Я не верю, что у него там что-то было с той медсестрой. — Я все видела своими глазами! — воскликнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Она выходила из его кабинета с припухшими губами, застегивая халат! Что тут объяснять? — А ты спросила? — Наталья вдруг стала серьезной, даже суровой, какой я ее редко видела. — Ты дала ему хотя бы слово сказать? Или сразу припечатала, вычеркнула из жизни и сбежала, как всегда? — Как всегда? — я опешила от такого поворота. — Наташ, ты моя подруга или… — Твоя, — перебила она. — Поэтому и говорю правду. Ты всегда убегаешь, когда становится больно. От родителей переехала в общагу, когда они хотели разводиться и постоянно ругались, потом и от Вадима сбежала, даже с работы уволилась, чтобы не пересекаться. Ты не даешь себе шанса пережить боль, ты просто прячешься от нее. Я молчала. Потому что нечего было ответить. В ее словах была правда, та самая, от которой невозможно спрятаться. — Я не хочу снова страдать, — тихо сказала я, наконец. — Я едва собрала себя по кусочкам. Если я дам ему шанс, а он снова… я не выдержу, Нат. Я просто не выдержу. — А если не дашь? — она взяла меня за руку. — Если он действительно не виноват в том, в чем ты его обвиняешь? Если эти пять лет он страдал не меньше, а может, и больше? Ты готова прожить всю жизнь, гадая, а что было бы, если бы ты его выслушала? — Я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут слезы. — Я запуталась. Когда он рядом, я не могу дышать, когда уходит — не могу думать ни о чем другом. Я ненавижу его за это. И себя ненавижу. — Это называется любовь, Света, — Наташка сжала мои пальцы. — Она не умирает за один день, и даже за пять лет. И если ты сейчас снова сбежишь, то пожалеешь. Я тебе гарантирую. — Но как я могу доверять ему после всего? — я вытерла слезы свободной рукой. — Как? Он предал меня в самый страшный момент моей жизни. Я переживала потерю ребенка, а он целовался с медсестрой в своем кабинете. Я закрыла глаза и перед внутренним взором снова всплыло его лицо — растерянное, усталое, с этими черными кругами под глазами. «Я не переставал любить тебя ни на один день». Что, если это правда? Что, если я все эти годы злилась на призрак, на свою боль, которую спроецировала на него? — Посмотри на меня, Света, — Наталья легонько тронула меня за руку, — ты сейчас лежишь здесь, в чужом городе, со сломанной ногой. У тебя нет ничего, кроме времени. Используй его с умом, выслушай его. Просто выслушай, а потом решай. Хочешь — прости, хочешь — пошли его куда подальше. Но пусть это будет твой осознанный выбор, а не очередной побег. — А если я не смогу его простить? — спросила я шепотом. — Если я выслушаю и пойму, что внутри меня ничего не изменилось? — Тогда ты хотя бы будешь знать, что сделала все, что могла. И не будешь бегать от прошлого всю оставшуюся жизнь. Я открыла глаза. Посмотрела на свою ногу в металлической конструкции, на белые больничные стены, и вдруг поняла, что Наташка права. Я столько лет бежала, что забыла, как это — остановиться, оглянуться и спросить себя: а чего я на самом деле хочу? — Он не вернулся этой ночью, — сказала я тихо. — Сказал, что ДТП, тяжелый пациент. И исчез. И знаешь, а… я ждала. Всю ночь вслушивалась в шаги в коридоре. Дура, да? — Дура, — согласилась Наталья и улыбнулась. — Красивая, упрямая и очень любимая дура. Он придет, Света. Он сказал, что придет, значит, придет. Ты же знаешь Орлова: если он что-то решил, его не переубедить. — Как тогда, в университете, — невольно улыбнулась я, вспоминая его упорство. — Полгода добивался. — Значит, и сейчас добьется. — Натка подмигнула и достала из сумки пакет. — А пока он не пришел, давай-ка есть, а то твоя больничная каша в тумбочке уже остыла. Я тут пирожков привезла, с картошкой и с капустой. Арсений показал мне кафе, где их пекут, и они просто божественные. Я взяла пирожок, надкусила и чуть не расплакалась снова. Горячий, мягкий, с хрустящей корочкой — он пах домом, детством, чем-то теплым и родным. Тем, чего мне так не хватало все эти дни. — Наташ, — сказала я, жуя, — а ты не жалеешь, что дала Арсению шанс? После всего, что между вами было? Она замерла на секунду, потом медленно выдохнула и посмотрела на меня серьезно. — Ни секунды, — улыбнулась подруга, — я жалею только о том, что мы столько времени потеряли из-за глупости и недосказанности. В полном молчании я доела пирожок, вытерла руки салфеткой и откинулась на подушку. За окном светило солнце, где-то в коридоре гремели каталками санитары, и жизнь шла своим чередом, не обращая внимания на то, что внутри меня происходило землетрясение. Я думала о нем. О том, как он вошел в приемный покой, расталкивая врачей. О том, как держал мою руку. О том, как смотрел на меня вчера, когда я отказалась его слушать. О том, как он сказал: «Я больше не уйду». — Наташ, — позвала я тихо, когда подруга уже собралась уходить, пообещав заскочить вечером, проведать и принести нормальной еды. — М? — А если я дам ему шанс, и у нас ничего не получится? Если мы снова разобьемся, и мне будет еще больнее, чем в первый раз? Я не переживу этого. Честно. Я просто не переживу. Наталья подошла ко мне, наклонилась и поцеловала в лоб, как маленькую. — А если получится, Света? Ты об этом думала? Если получится — ты будешь самой счастливой женщиной на земле. И я готова поспорить, что оно того стоит. Она ушла, а я осталась одна. Смотрела на дверь, слушала шаги в коридоре и думала. Впервые за пять лет не о том, как сбежать, а о том, как остаться. Остаться и дать себе право на ошибку. Или на счастье. Часы на стене показывали половину одиннадцатого, когда дверь моей палаты медленно открылась. Я замерла, сердце ушло в пятки, а потом заколотилось где-то в горле. На пороге стоял Вадим.