Глава 17. Марта

Я начинаю узнавать Диму. Тем, каким он был когда-то, когда мы встречались. Вот только прощать я его не хочу. С другой стороны, он и не раскаивается. Просто меня жалеет почему-то. И будто бы пытается уберечь.

Ночь я сплю плохо, я постоянно просыпаюсь в предчувствии беды. А когда засыпаю, мне снится Дима, и от этого становится совсем горько. Все, что вызывает у меня хоть какую-то радость сейчас, оптимизм, это Вова. Устав ворочаться с боку на бок, я поднимаюсь и подхожу к его кроватке. Малыш крепко спит. Я застываю, любуясь им. Он такой красивый, как куколка. Наклонившись, я целую его в бархатистую щеку. А ведь мы могли воспитывать Вову вместе! Но Дима сделал все чтобы этого не произошло.

Бессонница рождает целый ворох ненужных воспоминаний. Зачем-то воскресает в памяти как в разгар нашего романа ко мне начал подкатывать заведующим отделением, Иннокентий Леонидович. Я вообще не понимаю как ему пришло в голову что я могу ответить взаимностью на его ухаживания. У нас не было ничего общего.

Сорокатрехлетний стремительно лысеющий и уже располневший женатый мужик, с детьми… Кстати очень хвастался купленным накануне «мерседесом». Он искал со мной встреч, намекал на что-то… Но я даже в теории не могла представить нас вместе.

– Ты же хочешь стремительного карьерного роста? – поинтересовался он как-то раз, после того как я снова отказалась идти на «чашку кофе». Какой к чертям кофе? Зачем?

– Не поняла вопроса, – а я ведь и правда не поняла. Наивная душа, подумала что Иннокентий Леонидович хочет за жизнь поговорить…

– Ну как… Тут все очень просто. Можно всю жизнь отработать в захудалой поликлинике, так и остаться никем. А можно стать прославленным хирургом, ездить на конференции не то что в Новосибирск… В Гаагу! – он это произнес так торжественно, что я невольно рассмеялась. Для меня Гаага была такая же далекая, как и любой город за пределами России.

– Это не про меня. Мне достаточно просто работать хирургом в больнице. А в какой, там уж куда возьмут…

– Ты не амбициозна, – он сказал это, даже немного поморщившись. Но дело не в амбициях. Дело в том, что я видела свое предназначение как помощь людям. И мне было все равно где это будет происходить, в каком городе планеты. Да хоть в деревне.

– У меня понятные и четкие цели. Гаага – это здорово, – я засмеялась, снова подумав что речь идет о вещах, до которых мне как до луны, – Но и помимо меня будет кому туда ездить.

– Для того чтобы этих целей достичь, надо подняться с пятой точки. Под лежачий камень вода не течет! Надо иметь хорошие связи. Вот у тебя какие они?

– Я не знаю что вы имеете ввиду под связями. Но… У меня прекрасные отношения с ректором, он мне пообещал что после завершения пристроит в какую-нибудь больницу, – я честно перечисляла тех людей, кто мне помогал и кто обещал помочь… И кстати почти никто не обманул. Ректор обеспечил мне хороший старт. Даже лучше чем я думала. Пожалел, думаю, мать-одиночку. А может и правда в любом случае бы помог. Тут не угадаешь. Но мне его изначальных рекомендаций с головой хватило.

Иннокентий Леонидович эти самые связи ставил во главу угла. Не будет их – выгонят в три шеи. Особенно таких молодых и бестолковых как я.

– Ты зря думаешь, что тебе хоть кто-то за красивые глаза поможет…

– Я ничего не думаю, – этот разговор начинал напрягать… Я стала догадываться что зав отделением намекает что только он поможет мне в карьере.

– Ты же спишь с ними? – он это спросил внезапно, неожиданно, так что я аж потерялась. С уверенностью, с которой обычно спрашивают что-то более тривиальное, типа «ты отчет сделала?»

– Вы про что?

– Про ректора… С каких таких радостей он тебе теплое место организовывать будет?

– Я не знаю почему вы так про людей думаете, – продолжать разговор не имело смысла. Я, помню, уже хотела уйти, но он вдруг переменился. И извиняющимся тоном произнес:

– Прости, я резок. Так значит ты ведешь правильный образ жизни.

– Конечно, – я пожала плечами. Как такое вообще можно спрашивать?

В тот момент я выбросила из головы этот разговор. Но потом, дня через два, Иннокентий Леонидович снова начал спрашивать что-то подобное. И я уже сообразила, что ничего хорошего из этого не выйдет. Не стоит с ним общаться. Но и Диме пересказывать эти мерзости тоже не хотелось. Я знала что он дружит с этим Иннокентием Леонидовичем, поэтому не хотела расстраивать. Да и смысл? Я четко дала понять, что между нами ничего не будет…

А незадолго до ссоры, до нашего с Димой разрыва, Иннокентий Леонидович как-то спросил:

– Как дела на личном фронте?

– Хорошо. Извините, я не хочу это все обсуждать, тем более обсуждать с вами.

– Ты же не любишь Диму…

– Я? С чего вы такое решили?

– Ты изменяешь ему.

– До свидания, – рявкнула я, решив что объяснять дикие вещи, оправдываться… Это бессмысленно. И только спустя какое-то время, когда мы с Димой расстались окончательно и бесповоротно, я вспомнила, что именно этот самый Иннокентий Леонидович меня обвинял что я гулящая.

Но даже если он это рассказал Диме, почему тот поверил? Почему не попытался что-то у меня спросить, а сразу разорвал отношения? Почему этому уроду веры было больше чем мне? Я понятия не имею…

С утра, не выспавшаяся и разбитая, я прихожу на работу. Уже в коридоре меня встречает белый как смерть Дима. В его руках папка с документами.

– Пришли результаты, – он вытаскивает несколько напечатанных листов.

– И что там? – мое сердце сжимается от ужаса.

– Аистов умер от внутреннего кровотечения. Мы не зашили сосуд…