Глава 19. Чай после полуночи

На следующий день я не пошла в университет.

Сказалась больной — Маргарита Сергеевна поворчала в трубку, но отпустила. Я осталась дома не потому, что не могла играть. Просто внутри накопилось столько всего, что идти куда-то, улыбаться, делать вид, что всё нормально… на это не было сил.

Мама уехала с Виктором к врачу — очередное УЗИ. Она боялась ездить одна, и Виктор, несмотря на все свои разногласия с Оксаной, вызвался сопровождать. Я видела, как он держал маму за руку в прихожей, как поправлял ей воротник пальто. Он любил её. По-настоящему. И эта любовь была единственным, что держало нашу хрупкую конструкцию семьи.

Оксана спала до полудня.

Я сидела на кухне, завтракала и читала ноты к выпускному концерту. До него оставалось три недели. Три недели, чтобы довести программу до совершенства. Три недели, чтобы доказать всем — и себе в первую очередь, — что я не сломалась.

В дверь позвонили в два часа дня.

Я пошла открывать, думая, что это курьер или соседка с верхнего этажа.

На пороге стоял Олег.

— Привет, — сказал он виновато.

Я сделала шаг назад, пропуская его. Не потому, что хотела его видеть. А потому, что поняла: если не впущу сейчас, он будет стоять здесь и звонить, пока Оксана не проснётся и не устроит скандал.

— Заходи, — сказала я. — Но быстро.

Он зашёл, остановился в коридоре, не решаясь пройти дальше.

— Я ненадолго, — сказал он. — Хотел отдать это.

Он протянул мне конверт. Белый, плотный, с моим именем, написанным его размашистым почерком.

— Что это? — спросила я, не беря.

— Письмо. Я… я не умею говорить. А написать могу.

Я взяла конверт, но открывать не стала. Положила на тумбочку.

— Я прочитаю потом, — сказала я. — Что-нибудь ещё?

— Настя, — он шагнул ко мне. — Можно я просто постою? Посмотрю на тебя? Ты… ты изменилась.

— Не изменилась, — ответила я. — Ты просто перестал меня видеть, когда начал спать с Оксаной.

Он опустил глаза.

— Я заслужил это, — сказал он тихо. — Всё, что ты говоришь. Я знаю.

— Тогда зачем пришёл?

Он молчал долго, так долго, что я уже хотела выпроводить его.

— Ты мне снишься, — сказал он наконец. — Каждую ночь. Я просыпаюсь и ищу тебя рядом. А рядом она. И я не понимаю, как я здесь оказался.

— Ты сам сюда пришёл, Олег. Тебя никто не тащил.

— Знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Я не прошу прощения. Я знаю, что прощение не заслужил. Я просто хочу, чтобы ты знала: я помню всё. Нашу первую встречу. Твою музыку. То, как ты улыбалась, когда я дарил тебе ромашки.

— Не надо, — сказала я.

— Что?

— Не надо воскрешать то, что ты сам убил.

Он посмотрел на меня — и в его глазах была такая боль, что я почти поверила. Почти. Но потом я вспомнила его руки на теле Оксаны. Его губы на её губах. Его стоны в её спальне.

И боль прошла.

— Уходи, Олег, — сказала я. — Пожалуйста.

Он кивнул, развернулся и вышел.

Конверт остался лежать на тумбочке.

Я не тронула его до вечера.

В шесть вечера Игорь прислал сообщение: «Смена кончилась. Могу зайти? Или ты занята?»

«Зайди, — ответила я. — Чайник вскипячу»

Он пришёл через десять минут. Всё в той же тёмной куртке, с усталыми глазами и лёгкой щетиной.

— Ты не в форме, — сказала я, пропуская его.

— Устал, — он скинул куртку, повесил на вешалку. — Ночью был пожар на складе. Четыре часа тушили.

— Есть жертвы?

— Нет, — он улыбнулся. — Повезло. Все живы.

Я налила ему чай, поставила перед ним печенье — то самое, которое он любил. Он заметил.

— Ты запомнила, — сказал он.

— А ты запомнил, что я люблю мятный, — ответила я.

Он усмехнулся, отпил глоток.

— Ты сегодня какая-то другая, — сказал он, разглядывая меня.

— Другая?

— Спокойнее. Раньше ты вся была как натянутая струна. А сегодня — тишина.

— Мама вернулась. Я с ней поговорила. Мне стало легче.

— А Оксана?

— Спят. — Я кивнула в сторону её комнаты. — Проснётся — начнётся.

— Ты боишься её? — спросил он прямо.

Я задумалась.

— Не знаю. — Я покрутила в руках чашку. — Раньше боялась. Теперь… теперь я боюсь не её. Я боюсь, что стану такой, как она.

— Ты не станешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты умеешь чувствовать чужую боль. А она умеет только причинять.

Слова прозвучали так точно, что у меня защипало в глазах.

— Почему ты такой хороший? — спросила я. — Почему ты не злишься, не лезешь с советами, не пытаешься меня переделать?

— Потому что мне нечего в тебе переделывать, — ответил он.

Тишина.

Горячая, плотная, как пар над чашкой.

— Игорь, — сказала я. — А ты… ты не боишься, что я привыкну к тебе? Что я начну рассчитывать на твоё плечо, а потом ты уйдёшь, и я останусь одна?

— Я не уйду, — сказал он.

— Все так говорят.

— Я не все.

Он смотрел на меня, не отводя глаз. В его сером взгляде не было обещаний — была правда. Простая, как его руки. Как шоколадка, которую он протянул мне в первый раз.

— Можно я задам тебе один вопрос? — сказала я.

— Спрашивай.

— Почему ты мне помогаешь? Не говори «потому что я спасатель». Я не сгоревший дом, не зажатая в машине женщина. Я просто соседка, у которой разбито сердце. Таких тысячи.

Он помолчал.

— Потому что ты играешь, — сказал он.

— Что?

— Ночью. Когда не можешь спать. Ты садишься за рояль и играешь. Я слушаю. — Он смутился. — Каждую ночь. Твоя музыка… она проникает сквозь стены, сквозь бетон, сквозь всё. Она как свет в темноте. Я потерял жену, и я думал, что больше никогда не захочу ничего чувствовать. А потом приехали вы. И ты начала играть.

— Ты говоришь странные вещи, — прошептала я.

— Знаю. — Он улыбнулся. — Поэтому я и молчал столько времени. Но ты спросила. А я не умею врать.

Я смотрела на него и не знала, что ответить.

Сказать, что я тоже слушаю тишину в его квартире? Что я тоже чувствую, как он ходит по комнатам, когда не может уснуть? Что я тоже — почти — потеряла себя, а теперь нахожу заново, в каждом его взгляде, в каждом слове?

Я не сказала.

Было слишком рано.

Или слишком страшно.

— Спасибо, — сказала я вместо этого. — За то, что не врёшь.

— Не за что, — ответил он.

Он ушёл в час ночи, когда Оксана уже проснулась и громко хлопала дверьми на кухне.

— Это тот самый спасатель? — спросила она, когда Игорь вышел. — Ничего так. Но Олег лучше.

— Олег тебе и достался, — ответила я. — Радуйся.

Она скривилась, но ничего не сказала.

Я закрылась в комнате, села на кровать и взяла конверт.

Письмо Олега.

Я открыла его дрожащими пальцами.

Внутри был один листок. С одной стороны — его размашистый почерк. С другой — ничего.

«Настя. Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслужил. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты была лучшим, что случалось со мной. И я разрушил это своими руками. Не Оксана. Я. Не вини её — она просто взяла то, что я сам отдал. Ты спрашивала, зачем я пришёл. Я пришёл сказать, что, если бы мог всё вернуть — я бы вернул. Не ради себя. Ради тебя. Ради твоих глаз, которые смотрели на меня с доверием. Ради твоей музыки, которая была только моей. Прощай, Настя. Будь счастлива. Ты заслуживаешь счастья больше, чем кто-либо. Олег»

Я прочитала письмо два раза.

Потом три.

Потом аккуратно сложила его и убрала в ящик тумбочки.

Не заплакала.

Не разжалобилась.

Просто почувствовала, как что-то отпускает. Наконец-то.

Тот узел, который я носила в груди все эти недели, начал распускаться.

Не полностью.

Но достаточно, чтобы вздохнуть.

Я села за рояль, положила руки на клавиши.

И сыграла ту самую мелодию — ту, которую сочинила в первый вечер, когда переехала в этот дом.

Ту, которую начала писать для Олега.

Ту, которую так и не закончила.

Сегодня я закончила.

Не для него.

Для себя.