Глава 20. Гроза

В пятницу вечером город накрыла гроза.

Я любила грозы. В них было что-то очищающее — как будто небо смывало всю грязь с земли, давая людям шанс начать заново. Я сидела на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди, и смотрела, как молнии разрезают небо над крышами домов. Дождь хлестал по стёклам, ветер раскачивал деревья за окном, и в этом хаосе мне почему-то было спокойно.

Мама ушла спать рано — беременность высасывала из неё силы. Виктор засиделся в кабинете, что-то читал в телефоне. Оксаны не было — она уехала к Олегу ещё утром и обещала не возвращаться до воскресенья.

Дом был почти пуст.

И после шума последних недель эта тишина казалась почти нереальной.

В десять вечера на телефон пришло сообщение от Игоря: «Смотришь на дождь?»

Я улыбнулась. Он знал.

«Смотрю, — ответила я. — А ты?»

«Лежу на диване и слушаю. У тебя окно открыто? Я слышу, как капли стучат по подоконнику»

Я посмотрела на открытую форточку. Мы жили этажом друг от друга, но всё равно были разделены бетоном, проводами, трубами. И в то же время — так близко, что можно было переговариваться шёпотом.

«У тебя есть зонт? — спросил он. — А то я свой куда-то задевал»

«Нет, — ответила я. — У меня только музыка»

«Ну, музыка — это тоже защита. От дождя, правда, не очень»

Я засмеялась — тихо, чтобы не разбудить маму.

Молния ударила где-то совсем близко. Свет на секунду мигнул — и погас.

Я замерла.

Тьма. Глубокая, непроглядная. В комнате не горело ничего — даже уличные фонари погасли. Я сидела на подоконнике, прислушиваясь к себе. Страха не было. Было странное, почти детское любопытство: что будет дальше?

Через минуту телефон завибрировал снова.

«У тебя свет есть?»

«Нет. Погасло»

«У меня тоже. Сижу в темноте. Скучно»

«Можно зажечь свечу, — написала я. — У меня есть на кухне. Яблочная»

«Яблочная? — он прислал смайлик. — А у меня только технические свечи. Пахнут резиной»

Я встала с подоконника и на ощупь пошла на кухню.

В темноте наша большая квартира казалась чужой и враждебной. Я нащупала край стола, потом холодильник, потом полку с посудой. Свечи лежали в ящике у плиты. Я достала одну, зажгла спичкой — и маленькое пламя осветило кухню тёплым, дрожащим светом.

«На кухню пошла, — написала она. — Тоже свечку зажгла»

Я не планировала этого делать. Просто вдруг захотелось. Как будто что-то внутри толкнуло меня в спину.

Я надела пальто — на случай, если в парадной будет холодно. Взяла вторую свечу, спички, ключи. Вышла в коридор, надела обувь и открыла дверь.

Лифт не работал — без света не работал. Я пошла пешком. Ступеньки скрипели под ногами, стены были чужими, тёмными, и только маленький огонёк свечи освещал путь.

Я постучала в дверь квартиры 91.

Открыл Игорь.

В старой футболке, растянутых штанах, взлохмаченный, с зажжённой свечкой в руках.

— Ты пришла, — сказал он. Удивился, но не очень. Как будто ждал.

— Света нет, — ответила я. — Скучно сидеть одной.

— У меня тоже скучно. — Он посторонился. — Заходи.

Я вошла.

В его квартире было темно, только на столе в гостиной горела вторая свеча — та самая, техническая, с запахом резины. Я поставила свою рядом — яблочную, с тонким, приятным ароматом.

— Видишь разницу? — спросила я.

— Вижу, — он улыбнулся. — Твоя пахнет лучше.

Мы сели на диван. Напротив друг друга. Расстояние — вытянутой руки.

— Ты никогда не была у меня так поздно, — сказал он. — Без света. Без предупреждения.

— Боюсь, что ты подумал?

— Не бойся. — Он покачал головой. — Я просто… удивился. Но приятно.

— Мне тоже приятно, — сказала я. — Сидеть здесь. С тобой. Не одной.

Гроза бушевала за окном. Молнии освещали комнату белыми вспышками, и в этих вспышках я видела его лицо — усталое, но тёплое. Он смотрел на меня, не отводя глаз.

— Игорь, — сказала я. — Ты никогда не рассказывал о жене. Как она погибла?

Он помолчал.

— Рак, — сказал он. — Как и твой отец. Только быстрее. Диагноз, операция, химия, смерть. Всё за полгода.

— Тебе тяжело говорить об этом?

— Было тяжело. — Он посмотрел на свечу. — А теперь — нет. Теперь я привык. Привык, что её нет. Привык, что я один. Привык, что не к кому возвращаться после смены.

— А сейчас? — спросила я.

Он поднял на меня глаза.

— Сейчас я возвращаюсь и знаю, что в доме есть твоя свеча. Твоя музыка. Знаю, что, если мне будет плохо — я могу написать тебе, и ты ответишь. Просто ответишь. И этого достаточно.

У меня сжалось горло.

— Как ты можешь быть таким… таким добрым? — прошептала я. — После всего, что ты видел? После пожаров, смертей, ухода жены?

— Жена болела, — поправил он. — Она в этом не виновата. Это другое.

— Но ты видел измены. Ты говорил, что выезжаете на семейные скандалы.

— Видел. И знаешь, что я понял? — Он наклонился ближе. — Те, кто изменяет — они слабые. Они ищут лёгкого тепла, потому что не умеют строить настоящее. А те, кто остаются верными — они сильные. Им есть что терять. Они это понимают и берегут.

— Ты считаешь меня сильной?

— Я считаю тебя настоящей, — ответил он.

Гроза стихала. Дождь бил уже не так сильно, молнии стали реже, гром — глуше.

— Мне пора, — сказала я, хотя совсем не хотела уходить.

— Провожу, — сказал он.

— Не надо. У тебя нет света.

— Я знаю дорогу на ощупь, — улыбнулся он.

Мы вышли на лестницу. Я взяла с собой свечу — она горела, отбрасывая тени на стены.

На площадке ниже я остановилась.

— Игорь, — сказала я.

— Да?

Я хотела сказать: «Мне страшно. Мне страшно от того, что я чувствую. Я не хочу влюбляться снова, потому что в прошлый раз это разбило мне сердце. Но я уже влюбляюсь. В тебя. И я не знаю, что с этим делать».

Но я сказала другое:

— Спасибо, что ты есть.

— Спасибо, что ты пришла, — ответил он.

Я вошла в квартиру, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

Свеча догорала в руке.

В спальне мамы был слышен только голос Виктора.

Я прошла к себе, поставила свечу на подоконник, села за рояль.

Не играла. Просто сидела. И улыбалась.