Глава 24. Женский разговор

Утро после той ночи было странным.

Я проснулась с ощущением, что мир стал другим — ярче, теплее, словно кто-то настроил резкость. В комнате пахло Игорем — мятным гелем для душа, кофе и чем-то ещё, неуловимым, что я уже научилась узнавать. Я лежала, смотрела в потолок и улыбалась, как девчонка.

Записка всё ещё была в моей руке. Я прочитала её ещё раз, потом ещё, потом аккуратно сложила и убрала в ящик тумбочки — туда, где лежало письмо Олега. Два мужчины. Два письма. Две разные истории.

Я больше не злилась на Олега. Не ревновала. Не хотела его вернуть. Он остался в прошлом — тёплым, грустным воспоминанием, как старая фотография, на которую смотришь без боли.

Игорь был другим.

И это «другим» пугало меня до дрожи в коленях.

Я встала, надела халат и вышла на кухню.

Мама сидела за столом одна. Виктор уехал на работу рано — я слышала, как хлопнула входная дверь. Оксана, кажется, не ночевала дома — в её комнате было тихо. Мама пила чай с мятой, прижимала руку к животу и смотрела в окно.

— Доброе утро, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе, — ответила она. Не повернулась. — Ты поздно легла.

— Не очень.

— Я видела, как он уходил утром, — сказала мама спокойно, без осуждения. — Твой сосед.

Я замерла с чашкой в руке.

— Мама…

— Я не ругаюсь, Настя. — Она наконец повернулась ко мне. В её глазах была усталость, но не злость. — Ты взрослая. Имеешь право. Просто… будь осторожна. Твоё сердце ещё не зажило.

— Оно зажило, — ответила я. — Благодаря ему.

— Ты уверена?

— Уверена.

Мама помолчала, отпила чай.

— Ты знаешь, я ведь тоже боялась, когда начала встречаться с Виктором, — сказала она тихо. — Думала, что предаю папу. Что люди осудят. Что ты не примешь.

— Я приняла, — сказала я.

— Приняла, — кивнула мама. — Но не сразу. И нелегко. А теперь я смотрю на тебя — и вижу ту же самую растерянность. Ты боишься, Настя. Боишься поверить. Боишься, что он уйдёт.

— Не уйдёт, — сказала я, но голос дрогнул.

— Никто не знает, что будет завтра. — Мама взяла меня за руку. — Но, если ты не попробуешь — будешь жалеть всю жизнь.

Я сжала её пальцы.

— Ты говоришь как папа, — сказала я.

— Потому что я его помню, — мама улыбнулась. — И потому что я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если это счастье будет недолгим. Даже если оно сделано из риска.

— А ты счастлива? — спросила я.

Мама посмотрела на дверь спальни, где спал Виктор.

— Счастлива, — ответила она. — Но не так, как с папой. По-другому. С папой было легко, как дышать. С Виктором — сложно. Он тяжёлый, упрямый, с ним трудно. Но он меня любит. И я его люблю. И ребёнка этого — уже люблю, хотя ещё не видела.

— Ты не боишься? Рожать в сорок три?

— Боюсь, — мама положила руку на живот. — Каждый день боюсь. Но он — внутри меня. Он живёт. И я не могу предать его своим страхом.

Мы сидели молча. Солнце поднималось выше, заливая кухню светом.

— Мама, — сказала я. — Если Игорь позовёт меня жить к нему — что ты скажешь?

Она удивилась. Не вопросу — тому, что я вообще об этом думаю.

— Ты серьёзно?

— Пока нет, — ответила я. — Но… я хочу быть готова. Если это случится.

Мама долго смотрела на меня, потом сказала:

— Я скажу: «Поезжай». Потому что ты должна строить свою жизнь. А я… я справлюсь. С Виктором, с Оксаной, с ребёнком. Я справлюсь. Я сильная.

— Я знаю, — шепнула я.

Мы обнялись — крепко, как тогда, в старом доме на Чехова, когда умер папа.

Я не плакала.

Мама — тоже.

Мы обе выплакали своё раньше.

В полдень пришла Оксана.

Она была злая — это читалось по её лицу, по тому, как она хлопнула дверью, как бросила ключи на тумбочку, как прошла на кухню и уставилась на меня.

— Твой спасатель ушёл? — спросила она.

— Ушёл, — ответила я.

— И надолго?

— Не твоё дело.

Оксана усмехнулась, открыла холодильник, достала бутылку воды.

— Слушай, Настя, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тебя не понимаю.

— Что именно?

— Ты променяла Олега — красивого, богатого, успешного — на какого-то спасателя из муниципальной конторы. Он тебе что, в постели лучше?

— Дело не в постели, — ответила я спокойно. — Дело в душе. Игорь не предаст. А Олег предал. И ты это знаешь.

Она повернулась ко мне. В её глазах горел недобрый огонь.

— Ты считаешь себя лучше меня?

— Я не считаю. Я просто знаю, что не причиняю людям боль ради удовольствия.

— Ах, ради удовольствия? — Оксана рассмеялась. — Ты думаешь, мне было приятно с Олегом? Он ныл, ревновал, каждую минуту говорил о тебе. Трахался и вздыхал: «Настя бы не так… Настя бы иначе… Настя бы…» — Она передразнила его тон. — Это было отвратительно.

— Зачем ты тогда это делала?

— Потому что могла, — просто ответила она. — И потому что ты бесила меня своей правильностью. Своими длинными юбками. Своей музыкой. Своими глазами, которые смотрят с надеждой. Я хотела эту надежду разбить.

— Разбила, — сказала я. — Довольна?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде вдруг промелькнуло что-то человеческое.

— Нет, — сказала она. — Не довольна. Потому что ты не сломалась. Ты выжила. И теперь ты с ним — с этим своим спасателем — и выглядишь счастливой. А я осталась с Олегом, который каждую ночь плачет во сне и называет твоё имя.

— Это не моя проблема, — ответила я.

— Знаю, — она отвернулась. — Иди к своему Игорю. Будьте счастливы. Но знай: если он тебя предаст — я буду смеяться первой.

— Не дождёшься, — сказала я.

Она вышла, не ответив.

Я осталась на кухне одна.

Странный разговор. Странная женщина. Она ненавидела меня, но в её ненависти была зависть. Не к Олегу. К моей способности верить. Любить. Прощать.

Она не умела.

Может быть, поэтому она была такой несчастной.

Вечером я написала Игорю: «Сегодня кое-что поняла»

«Что?» — ответил он.

«Что я не хочу жить в страхе. Не хочу бояться, что ты уйдёшь или предашь. Я хочу просто верить»

«Верь, — написал он. — Я не подведу»

«Я знаю», — ответила я.

И это «знаю» было самым честным, что я сказала за последние месяцы.

Я села за рояль, положила руки на клавиши. И сыграла мелодию надежды.дежды.