Глава 29. Большой переезд

В субботу встали затемно.

Я вышла на лестничную клетку в шесть утра — и увидела, что дверь в квартиру на четвёртом этаже уже открыта. Из коридора доносился голос Виктора, который руководил грузчиками, и мамин — спокойный, уверенный, распоряжающийся.

Игорь шёл за мной, нёс два пакета с моими вещами, которые мы не успели перенести ранее.

— Ты волнуешься? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я боюсь.

— Чего?

— Что мама передумает. Что Виктор её уговорит. Что Оксана устроит скандал.

— Не устроит, — сказал Игорь. — Она изменилась за эту неделю. Я видел.

— Я тоже видела. Но привыкла не доверять.

Он взял меня за руку, сжал.

— Доверься сейчас. Хотя бы один раз.

Я кивнула.

Мы спустились.

Мама стояла в центре гостиной. Вокруг неё — вещи их моей комнаты. открытые коробки, свёрнутые ковры, снятые со стен картины. Комната, которая два месяца казалась мне чужой, теперь окончательно теряла свои черты.

— Всё готово? — спросила я.

— Почти, — мама улыбнулась. — Осталось погрузить последние вещи и — в путь.

— Ты не жалеешь?

Она посмотрела на дверь спальни, где спал Виктор последние несколько ночей — на диване, потому что мама попросила его переселиться «до переезда, чтобы легче было расставаться».

— Жалею, — сказала она тихо. — Но я делаю правильное дело.

В дверях появилась Оксана.

Я напряглась — инстинктивно, по привычке. Но она не стала хлопать дверью или кричать. Просто стояла, смотрела на коробки, на маму, на меня.

— Помочь? — спросила она.

Я не поверила своим ушам.

— Что?

— Помочь, — повторила Оксана. — Я спросила, помочь или просто стоять и смотреть?

— Помоги, — сказала мама.

Оксана подошла к стопке коробок, взяла самую большую, подняла без видимых усилий.

— Куда?

— В грузовик, — ответила мама.

Оксана вышла.

Мы смотрели ей вслед.

— Это она? — спросил Игорь тихо.

— Кажется, да, — ответила я.

— Что изменилось?

Я покачала головой.

— Не знаю. Может быть, она наконец увидела себя со стороны.

Грузчики работали быстро. К девяти утра квартира опустела — остались только мои коробки, которые я велела пока не трогать.

— Я заберу их позже, — сказала я.

— Ты не едешь с нами? — спросила мама.

— Еду. Помогу обустроиться. А вещи перевезу, когда Игорь освободит для них место.

Мама кивнула, не стала спорить.

Виктор стоял у окна, смотрел на выезжающий грузовик. Он выглядел растерянным — как человек, у которого забрали что-то очень важное, но он не понимает, что именно.

— Валентина, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты уверена?

— Уверена, — ответила мама.

— Я буду приезжать.

— Я знаю.

— Я буду скучать.

Мама подошла к нему, положила руку на плечо.

— И я буду скучать, Виктор. Но так надо.

Он повернулся, взял её лицо в ладони, поцеловал — долго, нежно, как в первый раз.

Оксана стояла в стороне и смотрела. Я ждала, что она скривится, отвернётся, скажет что-то язвительное. Но она молчала. Просто смотрела, и в её глазах было что-то, похожее на зависть — не чёрную, а светлую. Зависть к тому, что она сама никогда не умела так любить.

Мы вышли на улицу. Утро было солнечным, прозрачным, обещающим что-то новое. Грузовик стоял у подъезда, грузчики закрепили последние коробки, захлопнули борт.

— Валентина, — сказал Виктор. — Я люблю тебя.

— И я тебя, — ответила мама.

Он обнял её, прижал к себе — бережно, боясь повредить живот.

— Береги себя, — прошептал он.

— И ты береги, — ответила она.

Мы сели в машину — я, мама и неожиданно Оксана. Виктор остался на тротуаре. Смотрел вслед, пока мы не свернули за угол.

— Ты зачем с нами? — спросила я Оксану.

— Хочу помочь с обустройством, — ответила она.

— Зачем?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Затем, что я задолжала вам обеим, — сказала она. — Хотя бы это.

Мама молчала. Не спорила. Не благодарила. Просто сидела и смотрела в окно.

Старая квартира на Чехова встретила нас запахом пыли и запустения. Новые жильцы бережно хранили её — не выносили старую мебель, которую мама оставила, когда переезжала к Виктору.

— Как будто вернулись во времени, — сказала я, проходя в гостиную.

— Как будто, — кивнула мама.

Она подошла к стене, где когда-то висели папины фотографии. Сейчас там было пусто.

— Я повешу их снова, — сказала она. — И начнём новую жизнь.

Оксана внесла первую коробку.

— Куда?

— В спальню, — сказала мама. — Если ты не против помочь.

— Не против.

Она пошла в спальню, а я осталась с мамой.

— Оксана, — сказала я. — Как ты думаешь, она искренне?

Мама задумалась.

— Не знаю, — ответила она. — Но даю ей шанс. Всегда надо давать шанс.

— Даже тем, кто тебя предал?

— Даже им, — кивнула мама. — Потому что люди ошибаются. И потому что иногда они хотят исправиться.

Я посмотрела в сторону спальни, откуда доносился стук коробок — Оксана расставляла вещи на свои места.

— Надеюсь, ты права, — сказала я.

Мы разбирали вещи до вечера.

Оксана работала молча, без жалоб и без обычных колкостей. Она стирала пыль, протирала полки, расставляла книги, вешала одежду в шкаф. Я наблюдала за ней и не узнавала.

— Ты на кого-то работаешь? — спросила я.

— Нет, — ответила она.

— Тогда откуда такие навыки?

— Отец научил, — буркнула она. — Когда мама болела, он говорил: «Ты должна уметь всё. Мамы не будет — придётся выживать». Я выучила.

— Мама умерла, когда тебе было двенадцать?

— Двенадцать, — кивнула Оксана. — Я осталась с папой и его горем. Он пил, не работал, не выходил из дома. Я готовила, убирала, ходила в магазин. Спрашивать было не у кого.

— А родственники?

— Не было никого. Только мы вдвоём.

Я замолчала.

Я никогда не думала об Оксане как о ребёнке, который потерял мать. Для меня она всегда была взрослой, сильной, опасной. Но сейчас, без макияжа, в старом свитере, с усталыми глазами, она напоминала маленькую девочку, которая слишком рано повзрослела и слишком поздно поняла, что взрослость — это не только сила, но и боль.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не надо, — она покачала головой. — Я справилась. Я всегда справляюсь.

— Одна?

Она посмотрела на меня.

— Одна, — ответила. — А кто ещё?

Я вернулись к Игорю поздно вечером.

Он ждал с ужином — разогрел пиццу, заварил чай, постелил свежее бельё.

— Вы молодцы, — сказал он, целуя меня в щёку.

— Не мы — Оксана, — ответила я. — Она работала больше всех.

— Правда? — удивился Игорь.

— Правда. Мама чуть не расплакалась. А Оксана сказала: «Не надо, я просто помогаю».

— Странная она, — сказал Игорь.

— Очень, — согласилась я. — Но, может быть, именно такие люди и способны на настоящее раскаяние. Не те, кто был хорошим всю жизнь. А те, кто упал и поднялся.

— Ты веришь в её раскаяние?

— Хочу верить.

Игорь обнял меня, прижал к себе.

— Тогда я тоже буду верить, — сказал он. — Ради тебя.

Я уткнулась носом в его плечо, вдохнула знакомый запах — мятный гель для душа, кофе, что-то ещё, своё, родное.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что ждал. За то, что не бросил.

— Я никогда тебя не брошу, — сказал он. — Запомни.

Я запомнила.

Потому что в его голосе не было фальши.

В отличие от многих.

Ночью мне приснилась мама.

Она стояла на пороге старой квартиры, держала на руках младенца, и улыбалась — той самой улыбкой, которой улыбалась, когда была счастлива.

— Всё будет хорошо, Настя, — сказала она. — Всё будет хорошо.

Я проснулась от того, что Игорь поправлял одеяло.

— Ты улыбалась во сне, — сказал он.

— Приснилось хорошее, — ответила я.

— Какое?

— Мама. Ребёнок. И ты.

— И я? — он удивился.

— Ты стоял рядом. Тоже улыбался.

Он поцеловал меня в лоб.

— Значит, я там, где нужно, — сказал он.

— Там, — кивнула я. — Всегда там.

Мы заснули под утро.