Глава 4. Чужие стены

Переезд начался в восемь утра и напоминал военную операцию.

Грузчики, которых нанял Виктор, работали быстро и молча. Они выносили коробки из нашей старой квартиры на Чехова, грузили их в большую машину и увозили в неизвестном направлении. Я стояла в коридоре, прижимая к груди папину дирижёрскую палочку, и смотрела, как исчезает моя жизнь.

Книги. Ноты. Фотографии в деревянных рамках. Старый торшер, который помнил мои детские слёзы. Ковёр, на котором я училась ползать. Всё это упаковывали в коробки, заклеивали скотчем и отправляли в новую жизнь.

Новую жизнь.

Я ненавидела это словосочетание.

— Настя, ты поможешь или будешь стоять столбом? — мама возникла из спальни с коробкой посуды в руках. Она была растрёпанная, раскрасневшаяся, но глаза горели.

Я хотела сказать: «Я не хочу помогать. Я не хочу уезжать. Я не хочу жить в чужой квартире с чужими людьми».

Но вместо этого взяла коробку и понесла к выходу, потому что мама была счастлива. А я не умела отказывать счастью. Последним выносили рояль.

Я заставила грузчиков быть осторожными — наверное, раз двадцать повторила, что инструмент старый, что его нельзя трясти, что клавиши расстраиваются от любого резкого движения. Мужики кряхтели, катили рояль на специальной тележке, а я шла рядом и молилась всем богам, которых не знала.

— Не бойся, дочка, — сказал старший грузчик, лысый дядька с золотым зубом. — Мы таких перевезли — закачаешься. Не в первый раз.

— Это не просто рояль, — ответила я. — Это память.

Он посмотрел на меня, покачал головой, но ничего не сказал.

Память не упакуешь в коробку. Её не заклеишь скотчем. Она остаётся там, где было сердце — в стенах, в запахах, в трещинах на потолке, которые я разглядывала, когда не могла уснуть.

Но эти стены больше не были моими.

Я закрыла дверь старой квартиры и почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Не боль. Не тоска. Что-то другое — окончание. Точка в конце длинной главы, которую я не хотела дочитывать.

— Поехали, — сказала мама мягко. — Всё будет хорошо.

Она говорила это так часто, что слово «хорошо» потеряло смысл.

Новая квартира встретила меня запахами — чужими, навязчивыми. Дорогой ковролин, хвоя из искусственной ёлки (в апреле-то!), духи Оксаны, которые, казалось, пропитали каждую щель.

Грузчики занесли вещи. Я провела их в свою новую комнату — угловую, с большим окном, выходящим на шумную улицу. Стены были светло-бежевыми, почти белыми. Мне сказали, что я могу их перекрасить. Но я не хотела перекрашивать. Я хотела вернуть свои старые стены — с тёплыми обоями, с пауком в углу, с трещиной, похожей на ветку дерева.

— Рояль куда? — спросил грузчик.

Я показала. В угол, лицом к окну.

Но когда они поставили инструмент, я поняла, что он смотрит в стену.

— Переверните, — попросила я.

Грузчики перевернули.

Теперь рояль смотрел на дверь. Как единственное живое существо в этой комнате, которое было моим.

— Спасибо, — сказала я.

Грузчики ушли.

А я осталась одна в новой комнате, с роялем, с коробками и с чувством, что я — не у себя дома. Я в гостях. И гостеприимство это когда-нибудь закончится.

В шесть вечера приехал Олег.

Он помогал распаковывать коробки — делал это неумело, но старательно. Резал скотч, доставал книги, расставлял их на новых полках, которые Виктор заказал специально для меня.

— Тебе нравится? — спросил он, показывая на ровные ряды корешков.

— Нравится, — соврала я.

— Насть, ну что ты киснешь? — он обнял меня со спины, уткнулся носом в волосы. — Переезд — это всегда стресс. Пройдёт.

— Пройдёт, — повторила я эхом.

— Вот увидишь, тут хорошо. Виктор мужик нормальный. Оксана…

Он запнулся. Всего на секунду.

— Что — Оксана? — спросила я.

— Ничего. Она… она просто девчонка. Избалованная. Но не злая.

— Откуда ты знаешь?

— Виктор рассказывал. — Он поцеловал меня в висок. — Не думай о ней. Думай обо мне.

Я улыбнулась. Развернулась в его объятиях и поцеловала сама — долго, требовательно, как будто хотела убедиться, что он настоящий. Что он здесь, что он мой.

Он ответил на поцелуй. Но я почувствовала — он думает о чём-то другом.

Вечером мы ужинали всей «семьёй».

Виктор заказал пиццу (мама хотела готовить, но он настоял на отдыхе). Мы сидели за огромным столом, который помещался в столовой, и делали вид, что всё нормально.

Мама смеялась. Виктор рассказывал анекдоты. Оксана ковыряла пиццу и бросала быстрые взгляды на Олега.

Я заметила.

Конечно, заметила.

Как она смотрит на него, когда он не видит. Как облизывает губы, когда он говорит. Как наклоняется, чтобы взять соус, демонстрируя вырез платья.

Я заметила всё.

Но я сказала себе: «Тебе кажется. Ты просто нервничаешь из-за переезда. Ты просто устала. Ты просто… просто…»

Просто дура.

— Настя, передай соль, — попросила мама.

Я передала.

И поймала взгляд Оксаны. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая обещала неприятности.

После ужина Олег уехал. Сказал, что завтра рано на работу, и поцеловал меня на прощание — быстро, не так, как обычно.

— Ты придёшь завтра? — спросила я.

— Посмотрим.

Посмотрим.

Не «да». Не «конечно». Не «обязательно».

«Посмотрим».

Я стояла у окна и смотрела, как его машина исчезает за поворотом. Зажгла лампу, села за рояль.

Пальцы лежали на клавишах, но музыка не шла.

Я сидела так долго — час, может, два. А потом услышала шаги в коридоре.

Оксана.

Она не спала. Она ходила по квартире, и её шаги были лёгкими, бесшумными, как у кошки. Я слышала, как она зашла на кухню, открыла холодильник, налила воды.

А потом — её голос. Тихо, почти шёпотом.

— Привет. Не спишь?

Я замерла. Она говорила по телефону.

— Представляешь, он сегодня приезжал. Да, тот самый. Олег. — Пауза. — Красивый, чёрт возьми. Очень. Настя не знает, какое сокровище ей досталось. — Смешок. — Может, и узнает. Скоро.

Я перестала дышать.

— Да ладно, я шучу. — Её голос стал игривым. — Или не шучу? Посмотрим. Он сам на меня смотрел. Весь ужин. Она не заметила, а я заметила. Бабы всегда влюблены в себя, поэтому не видят, куда смотрят их мужики.

Пауза. Она слушала собеседника.

— Ладно, поздно уже. Завтра позвоню. Да, я тоже. Пока.

Шаги удалились. Дверь её комнаты закрылась.

Я сидела за роялем и смотрела на свои руки.

Они дрожали.

Я знала, что подслушивать нехорошо. Я знала, что она могла говорить о ком угодно. Я знала, что это не доказательство.

Но внутри меня что-то треснуло.

Негромко. Почти незаметно. Как первая трещина на льду, когда ещё можно сделать вид, что ничего не случилось.

Я убрала руки с клавиш.

Легла в новую кровать, уставилась в новый потолок и долго не могла уснуть.

Мама зашла попрощаться перед сном.

— Настя, ты как?

— Нормально.

— Ты плакала?

— Нет.

Она села на край кровати, погладила меня по голове, как в детстве.

— Всё наладится. Ты увидишь.

— Увижу, — согласилась я.

Она поцеловала меня в лоб и ушла.

А я закрыла глаза и представила, что я не здесь. Что я в старой квартире на Чехова, что папа в соседней комнате перебирает ноты, что мама тихо смеётся на кухне, разговаривая с подругой, что Олег смотрит только на меня.

Я представила.

И почти поверила.

Но рояль в углу молчал.

Он не умел врать.