Глава 40. Чужое счастье

Через полгода после того, как мы с Игорем узнали, что оба здоровы, я перестала верить во врачей.

Каждый месяц начинался одинаково: надежда, ожидание, тихий ужас перед последней неделей цикла. Я прислушивалась к каждому вздоху своего тела, к каждой тянущей боли внизу живота, к каждому изменению настроения. «Может быть, сейчас», — шептала я себе, считая дни до задержки.

Задержка не наступала.

Месячные приходили как по расписанию — пунктуальные, жестокие, напоминающие о том, что внутри меня по-прежнему пусто.

Игорь молчал. Он перестал говорить «в следующий раз получится», потому что каждый «следующий раз» разбивался о мои слёзы. Он просто обнимал меня, гладил по спине, заваривал чай с ромашкой — тот самый, который я полюбила в первую нашу встречу.

— Я не могу больше, — сказала я однажды ночью, уткнувшись в его плечо. — Я не могу каждые четыре недели разбиваться о стену.

— Мы не разбиваемся, — ответил он. — Мы учимся стоять.

— А если я никогда не смогу?

Он помолчал. Долго. Так долго, что я испугалась.

— Тогда мы подумаем, что делать дальше, — сказал он наконец. — Эко. Или усыновление. Или просто будем жить вдвоём.

— Ты говоришь так, будто это неважно.

— Это важно. — Он взял меня за лицо. — Но ты важнее. Ты — моя семья. Даже если у нас не будет детей.

— А если ты захочешь уйти к той, кто сможет?

Он посмотрел на меня так, как будто я ударила его.

— Никогда, — сказал он. — Слышишь? Никогда так не говори.

Я кивнула. Но в душу заполз червячок сомнения. Он не уходил — ни на следующий день, ни через неделю.

Оксана заметила.

Она вообще стала замечать всё — после рождения Веры в ней открылось что-то новое, материнское, острое. Она видела, когда я улыбаюсь не по-настоящему, когда молчу слишком долго, когда смотрю в окно и не вижу ничего.

— Опять? — спросила она, когда мы остались на кухне вдвоём. Вера спала в коляске, мама ушла гулять с Павлом, Виктор был на работе.

— Опять, — ответила я.

— Сколько уже?

— Больше года.

Оксана присвистнула.

— А вы к врачам?

— Ходили. Всё хорошо.

— Тогда почему?

— Не знаю. — Я сжала кружку с чаем так, что побелели пальцы. — Может быть, Бог наказывает за что-то.

— За что?

— За то, что была с Олегом? За то, что злилась на тебя? За то, что…

— Прекрати, — перебила Оксана жёстко. — Ты не виновата. Ни в чём. Никогда.

— А если виновата?

— Если ты виновата, то я — тем более, — она усмехнулась. — Но Бог, если он есть, не такой дурак, чтобы наказывать детей за грехи матерей.

— Тебе легко говорить. У тебя есть Вера.

— У меня есть Вера, которую я родила от мужчины, который меня бросил, — ответила Оксана. — И каждую ночь я смотрю на неё и боюсь, что она вырастет такой же дурой, как я.

— Ты не дура.

— Была, — сказала она.

Мы помолчали.

— Я завидую тебе, — призналась я.

— Чего?

— Ты можешь. А я — нет.

— Зависть — плохое чувство, — сказала Оксана. — Оно разрушает изнутри.

— Я знаю. — Я уронила голову на руки. — Но я ничего не могу с собой поделать.

Она подошла, обняла меня — неуклюже, непривычно, как кошка, которая не умеет мурлыкать, но пытается.

— Поплачь, — сказала она.

Я плакала.

Долго, навзрыд, как в детстве, когда упала с велосипеда и разбила коленку. Оксана не говорила ничего.

— Ты не одна, — сказала она, когда я закончила. — Помни это.

— Помню.

Я вытерла слёзы.

Вечером я рассказала Игорю.

— Оксана сказала, что я не одна, — прошептала я, лёжа в темноте.

— Она права.

— А вдруг я останусь одна? Вдруг ты устанешь от меня и уйдёшь?

— Не устану, — сказал Игорь. — И не уйду.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что любовь — это не про детей. Это про нас. Про тебя и меня.

— А если я никогда не смогу родить?

— Тогда не сможешь. — Он повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони. — Но я всё равно буду любить тебя.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я закрыла глаза и попыталась поверить.

Получилось не сразу.

Но он ждал.

Он всегда ждал.

На следующий день я пошла в церковь.

Я не была верующей — в детстве папа водил меня на Пасху, крестил, но после его смерти я перестала ходить. Не из-за обиды на Бога, а просто потому, что вера куда-то ушла.

Но сегодня я стояла перед иконой Божьей Матери, сжимала в руке тонкую свечу и шептала:

— Дай мне ребёнка. Пожалуйста. Я буду хорошей матерью.

Вокруг было тихо. Бабушки в платках крестились, шевелили губами, кто-то плакал, кто-то благодарил.

Я поставила свечу, поцеловала икону и вышла.

На ступенях меня окликнула старушка в чёрном платке.

— Дочка, — сказала она. — Ты о ребёнке просила?

— Да, — удивилась я.

— Будет у тебя ребёнок. Будет. — Она перекрестила меня. — Не сомневайся.

Она ушла, а я осталась стоять на холодном ветру, смотреть ей вслед и не верить.

Бабушка в церкви. Мало ли их там?

Но внутри что-то дрогнуло — маленький, слабый лучик надежды.

Я вернулась домой.

Игорь был на смене. Я села за пианино соседки — старой пианистки — и заиграла. Не гаммы, не этюды — молитву.

Она родилась сама собой, из пальцев, из сердца, из той боли, которую я носила в себе все эти месяцы.

Музыка разливалась по комнате. Тут я услышала звонок в дверь. Это, услышав музыку, пришла соседка.

— Ты играешь о ребёнке, — сказала она, когда я закончила.

— Да, — ответила я.

— Он придёт, когда ты перестанешь кричать, — сказала она. — Просто слушай тишину.

— Какую тишину?

— Внутри себя.

Я кивнула.

Не поняла.

Но запомнила.