Глава 44. Егор

Он изменил всё.

Маленький человек, который весил чуть больше трёх килограммов и умещался на моих руках, как котёнок — он перевернул наш мир с ног на голову. Я не спала ночами, потому что он требовал есть, даже когда я была уверена, что сыт. Я забывала, как называется улица, на которой мы живём, потому что мозг отказывался работать после двух месяцев бессонницы. Я плакала над каждой мелочью — от первой улыбки до первого колика, который мучил его по вечерам.

— Это нормально, — говорила мама. — Все молодые матери такие.

— Я не хочу быть «такой», — отвечала я. — Я хочу быть счастливой.

— Ты счастлива.

Я смотрела на Егора, который спал в кроватке с кулачком у рта, и не могла врать.

— Да, — сказала я. — Очень.

Игорь стал другим.

Раньше он приходил со смены уставший, злой, иногда молчаливый. Теперь он скидывал ботинки, мыл руки и бежал к сыну.

— Как мой мужик? — спрашивал он, беря Егора на руки.

Тот улыбался — беззубым ртом, щурясь, как старичок.

— Он тебя узнаёт, — сказала я.

— Конечно, — ответил Игорь. — Я его отец.

Отец.

Слово, которое он говорил с таким достоинством, будто речь шла о королевском титуле.

— Боишься? — спросила я однажды, когда мы лежали в темноте, а Егор спал в своей кроватке.

— Чего?

— Что из него вырастет не тот, кого ты ждал.

— Я не жду ничего, — ответил он. — Я просто люблю.

Ничего большего он не сказал.

Но этого было достаточно.

Оксана пришла знакомиться с племянником через неделю после выписки.

Вера спала в коляске, Павел возился на ковре, а Оксана стояла над кроваткой Егора и молчала.

— Ну как? — спросила я.

— Похож на тебя, — сказала она.

— Все говорят — на Игоря.

— Глаза — твои, — она покачала головой. — И губы.

— Ты разбираешься?

— Я мать, — ответила она. — Разбираюсь.

Она взяла Егора на руки — осторожно, как хрупкую драгоценность. Он не заплакал. Смотрел на неё серыми глазами и молчал.

— Хороший мальчик, — сказала Оксана. — Не то, что моя.

— Как ты можешь так говорить про свою дочь? — возразила я.

Мы засмеялись.

Мама плакала, когда впервые взяла внука на руки.

— Здравствуй, Егор, — сказала она. — Я твоя бабушка.

Он смотрел на неё и улыбался. Павел подполз, тронул его за нос, сказал: «Ба-ба», и это было похоже на целую речь.

— Растёте, — улыбнулась я.

— Растём, — кивнула мама.

Виктор пришёл с цветами.

— Для мамы, — сказал он, протягивая два букета.

— Спасибо, — я поцеловала его в щёку.

Он смутился — как всегда, когда я проявляла нежность. Не привык.

— Можно взять? — спросил он, показывая на Егора.

— Конечно.

Виктор взял внука на руки, посмотрел в его лицо и вдруг сказал:

— Знаешь, Настя, я жалею, что не был таким же с Оксаной.

— Каким?

— Внимательным. Терпеливым. Нежным. — Он покачал головой. — Думал, что любовь — это деньги. А оказалось — время. Которого уже не вернуть.

— Вы можете вернуть, — сказала я. — С Верой.

— С Верой — да, — кивнул он. — С Оксаной — нет. Она выросла. И то, что я сломал, уже не починить.

— Вы не ломали, — сказала я. — Вы просто были рядом. Но не совсем.

— Какая разница, — вздохнул он.

Виктор отдал Егора Игорю и ушёл пить чай с мамой.

А я смотрела на них — на нашу разросшуюся, неидеальную, шумную семью — и чувствовала, что это правильно.

Всё правильно.

Игорь старался помогать. По ночам он вставал к Егору сам, не дожидаясь, пока я проснусь.

— Ты устаёшь на работе, — говорила я.

— Ты устаёшь дома, — отвечал он. — Мы квиты.

Он кормил сына из бутылочки, когда у меня не было молока. Купал, когда у меня не было сил пеленать. Качал на руках и пел ему странные мужские колыбельные — про пожары, про спасённых котят, про то, как «папа любит маму, а мама любит папу».

— Ты хороший отец, — сказала я однажды.

— Я стараюсь, — ответил он.

— Получается.

Он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала себя защищённой — как будто ничего плохого больше никогда не случится.

В три месяца Егор впервые засмеялся.

Не случайно — громко, заливисто, глядя на Игоря, который строил рожицы.

— Он засмеялся! — закричала я.

— Я слышу! — закричал Игорь.

Мы оба плакали от счастья.

В четыре месяца Егор попытался ползти. Неуклюже, смешно, упираясь носом в ковёр.

— Ты куда? — спросила я.

Он не ответил — упрямо двигался вперёд, к игрушке, которую я положила на другом конце комнаты.

— Игорь, — позвала я.

Он прибежал с кухни, увидел сына и замер.

— Он ползёт, — сказал я.

— Вижу.

— Он первый раз.

— Я понял.

Мы стояли и смотрели, как маленькое чудо преодолевает первые сантиметры своего большого пути.

В полгода Егор сидел, пытался говорить «ма» и требовал внимания круглосуточно.

Я не высыпалась, не успевала есть, носила одну и ту же футболку по три дня, но, когда он смотрел на меня своими серыми глазами — я забывала обо всём.

— Ты мой, — сказала я ему. — Ты моя жизнь.

Он улыбнулся, показал два зуба и уронил погремушку.

— Уронил, — перевёл Игорь.

— Сама вижу.

Мы засмеялись.

В год Егор сказал «мама».

Именно так — с ударением на второй слог, как будто звал меня с другого конца вселенной.

Я разревелась.

Игорь разревелся.

Егор посмотрел на нас, подумал и сказал: «Папа» — чтобы не обижать.

— Он гений, — сказала я.

— Он просто похож на меня, — ответил Игорь.

— Это одно и то же.

Мы пили чай, обсуждали планы на будущее, и мир казался правильным.

Не идеальным — правильным.

Таким, каким он должен быть.