Глава 54. Новый альбом

Февраль встречает меня трескучими морозами и бессонными ночами.

Ане две недели. Она кричит так, как не кричал даже Егор в самые тяжёлые дни. Колики, газы, что-то ещё — врачи разводят руками, говорят «перерастёт», а я сижу на кухне в три часа ночи, качаю дочь и чувствую, что схожу с ума.

— Давай я, — Игорь забирает Аню, ходит с ней по комнате, напевает что-то из армейского — я не понимаю слов, но Аня затихает. На несколько минут. Потом орёт снова.

— Я не справляюсь, — шепчу я, когда мы возвращаемся в кровать — уже под утро, когда Аня наконец-то уснула.

— Справляешься, — Игорь обнимает меня.

— Я не высыпаюсь. У меня нет сил на музыку. Я забыла, как звучат ноты. Я забыла, как меня зовут.

— Тебя зовут Настя. Ты — моя жена. Мать Егора и Ани. Композитор. И ты справишься.

Я закрываю глаза.

Утром приходит мама.

— Отдыхай, — говорит она, забирая Аню. — Я побуду с ней. Ты поспи.

— Я не могу спать, когда она плачет.

— Она не будет плакать. Я справлюсь.

Я смотрю на маму — она уверена, спокойна. У неё за плечами — я, Павел, опыт, мудрость.

— Ладно, — сдаюсь я.

Иду в спальню, ложусь на кровать, закрываю глаза.

И проваливаюсь в сон — глубокий, без сновидений, без звуков.

Просыпаюсь через пять часов.

За окном — уже темно. Февральский день короткий, солнце садится рано.

Выхожу на кухню — Аня спит в коляске-переноске, мама пьёт чай с Оксаной. Вера сидит на полу, играет с кубиками. Егор рядом — строит башню, рушит, смеётся.

— Выспалась? — спрашивает мама.

— Да. Спасибо.

— Не за что.

Я сажусь за стол. Оксана пододвигает мне чашку чая.

— Пей, — говорит. — Ты зелёная.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это констатация факта.

Я пью чай. Горячий, сладкий, с лимоном.

— Как Аня? — спрашиваю.

— Спала весь день, — мама улыбается. — Ни разу не проснулась. Наверное, чувствовала, что маме нужно отдохнуть.

— Или просто вымоталась от вчерашнего ора.

— И то, и другое.

Мы молчим.

В комнате — тишина, только дети возятся на полу.

— Настя, — говорит Оксана. — Ты должна писать музыку.

— Что?

— Ты должна писать музыку. Ты не можешь сидеть дома и киснуть. Это убивает тебя. И всех вокруг.

— Оксана…

— Нет, послушай меня. Я знаю, что такое терять себя. Когда умерла мама, я перестала играть. Думала, что музыка — это прошлое, что она не нужна, что я должна быть сильной. А в итоге стала просто злой. Засохла, как растение без воды. Ты сейчас — такая же. Ты засыхаешь, Настя. Потому что без музыки ты — не ты.

Я смотрю на неё.

Она говорит жёстко, почти грубо. Но я слышу за этими словами правду.

— У меня нет времени, — говорю я. — Аня, Егор, дом…

— Время есть. Ты просто боишься.

— Чего?

— Что не получится. Что музыка ушла. Что ты больше не композитор, только мать.

Я молчу.

Потому что она права.

— Я подумаю, — говорю я, как всегда.

Оксана вздыхает, но не настаивает.

Через неделю я сижу за своим роялем.

Пальцы лежат на клавишах.

Тишина.

Я боюсь начать. Боюсь, что не услышу ничего. Что музыка умерла во мне — вместе со сном, с покоем, с прежней жизнью.

— Мама, играй! — Егор стоит рядом, тянет ручки к роялю.

Я смотрю на него.

— Мама боится, — говорю я ему.

— Мама не бойся, — говорит он. — Мама играй.

Я начинаю простую гамму.

Гамма звучит ровно, чисто.

Потом я играю арпеджио. Потом — кусочек шопеновского ноктюрна, тот самый, который я играла в грозу.

Пальцы бегут, сердце бьётся быстрее.

И вдруг — новая мелодия.

Приходит сама, без спроса. Тихая, печальная, как февральский снег за окном.

Я играю её, не думая. Не записывая. Просто слушаю.

Аня в коляске просыпается, но не плачет — слушает.

Егор садится на пол, подпирает голову рукой, как взрослый.

Вечером я звоню Филиппу.

— Алло, Настя, — его голос удивлённый, — Как ты? Как Аня?

— Всё хорошо. Филипп, я хочу записывать альбом.

— Но ты же сказала, что не готова…

— Теперь готова. У меня есть новые песни. Штук пять. Они пришли сегодня.

— Сегодня? За один день?

— Не за один. Они копились. Я просто боялась их выпускать.

Филипп молчит. Потом — я слышу — он улыбается.

— Когда начнём? — спрашивает.

— Через неделю.

— Договорились. Я готовлю студию.

Кладём трубку.

Я смотрю на рояль. На свои руки. На ноты, которые ещё не записаны, но уже звучат внутри.

Музыка вернулась.

Ане уже почти два месяца. Она стала спокойнее — колики прошли, она спит по ночам, просыпается только на кормления. Я высыпаюсь — настолько, насколько можно высыпаться с двумя детьми.

Пишу новые песни.

Каждый день — по часу, по два. Игорь забирает детей, гуляет с ними, пока я сижу за роялем. Мама помогает. Оксана забирает Егора к себе — он играет с Верой, они уже дружат, несмотря на разницу в возрасте.

Я пишу.

Альбом будет называться «Оттепель».

Потому что после долгой зимы всегда приходит весна.

В марте я впервые играю на публике после родов.

Концерт в Москве, в том же зале, где был финал тура. Небольшой, камерный — пятьсот мест. Билеты проданы за неделю — люди помнят меня, ждут новую музыку.

Я волнуюсь.

Публика слушает тихо.

Нет слёз, нет оваций после. Просто тишина.

А когда я заканчиваю — аплодисменты.

Стоя.

Как тогда, в финале тура.

Я кланяюсь, смотрю в зал — на Игоря, на детей, на маму, на Оксану, которая вытирает слёзы.

— Спасибо, — говорю я в микрофон. — Эта музыка — о том, что любовь не кричит. Она просто дышит. Она — в каждом дне, в каждом вздохе, в каждом ребёнке, который спит в коляске. Спасибо, что услышали.

Зал аплодирует снова.

Я иду за кулисы, падаю в объятия Игоря.

Апрель.

Выходит альбом «Оттепель».

Пять новых пьес, записанных в лучшей студии Москвы, с лучшими музыкантами. Филипп доволен — говорит, что это моя лучшая работа.

Я не спорю.

Потому что знаю — каждая нота в этом альбоме выстрадана. Каждая пьеса — это часть меня. Моя жизнь. Моя любовь. Мои дети.

Критики пишут восторженные рецензии. Слушатели благодарят в соцсетях. Кто-то говорит, что моя музыка спасла их от депрессии. Кто-то — что она помогла пережить развод. Кто-то — что она вдохновила на перемены.

Май.

Я сижу на веранде, смотрю на сад. Яблони цветут — белые, розовые, пахнут медом и детством.

Аня спит в коляске. Егор, Павел и Вера играют в песочнице.

Виктор и Игорь жарят шашлык — обсуждают что-то мужское.

Оксана выходит на веранду, садится рядом.

— Красиво, — говорит она.

— Очень.

— Знаешь, Настя… я думала, что никогда не буду счастлива. После маминой смерти, после всех этих лет злости… я думала, что счастье — не для меня.

— А теперь?

— А теперь я смотрю на Веру, на этот сад, на всех вас — и понимаю, что счастье есть. Оно не громкое, не праздничное. Оно — в тишине. В яблонях. В детском смехе.

Я беру её за руку.

— Ты тоже стала философом.

— Это ты меня заразила.

Мы сидим в саду, разговариваем, смеемся всей своей большой семьей.