Глава 15

После того как я дозвонилась до Стаса и убедилась, что с ним все порядке, Татьяна Михайловна обработала и перевязала мою рану. Стас настаивал на своем приезде, но я лишь хотела остаться одна в тишине своих мыслей. И я была благодарна своему заботливому сыну, когда он без каких-либо капризов сам подготовился ко сну и, включив себе аудиосказку, лег спать.

Я была не в лучшем состоянии, чтобы говорить с ним о том, как прошел его день, потому что чувствовала: если открою рот, тут же расплачусь. А я не хочу, чтобы Миша снова переживал за меня. Ему достаточно было крови, которую он увидел, когда няня обрабатывала мое плечо. Он так впечатлился, что даже расплакался, сказав мне, что сделает это за нас двоих.

Я так горжусь моим мальчиком, что от одной только этой мысли меня пробирают мурашки и стекленеют глаза. Он лучшее, что случилось со мной. И только поэтому я ни о чем не жалею.

И хорошо, что его крестный не пострадал, но этого оказалось недостаточно для моего облегчения.

И вот так мои мысли снова перетекают к Глебу.

Потому что я ушла прежде, чем он вернулся из места, где опасность летала со скоростью пуль.

Это сводит меня с ума. Как и мои чувства, которые по-прежнему в раздрае.

Они будто разделились на две стороны, одна из которых рвется к Глебу, а другая заколачивает двери моего сердца на гвозди.

Приняв порцию успокоительного и обезболивающего, я откидываюсь на диванную подушку в гостиной и прикрываю глаза.

В висках так сильно гудит, что я прибегаю к массажу.

Не хочу испытывать благодарность к Глебу, как и не хочу переживать за него и думать о нем больше, чем это того требует мое беспокойное сердце. Но кто меня спрашивает? Эти мысли кружат надо мной черными воронами, как бы я ни пыталась вытеснить их из головы.

Стук в дверь вырывает меня из тяжелых мыслей, но я по-прежнему лежу с закрытыми глазами, пока этот стук не повторяется.

Я подхожу к двери и смотрю в глазок, а когда вижу по ту сторону Глеба, выдыхаю и, зажмурившись, прижимаюсь лбом к двери. С ним все в порядке.

Но мое облегчение заканчивается, когда я понимаю, что есть еще много всего, что заставляет меня переживать. А я… я устала от этого. Почему-то сегодня – нет, прямо сейчас – я особенно понимаю это.

– Я знаю, что ты здесь, – его низкий голос доносится до меня эхом. – Открой, Лен.

Еще один стук в дверь. На этот раз громче.

– Я не уйду, пока не убежусь, что с тобой все в порядке.

Еще несколько секунд я размышляю над своим решением, но голова такая ватная, что я не хочу думать.

Глубоко вздохнув, щелкаю внутренний замок и толкаю дверь, совершенно не готовая к этой встрече.

– Со мной все в порядке, – тихо произношу я, железной хваткой держась за свою решительность прогнать его, но когда замечаю на его скуле ссадину, напоминающую мне о том, с какой самоотверженностью он бросился на мою защиту, что-то в моей решительности трескается. И все же я не хочу, чтобы благодарность затмила зияющую дыру обиды. Потому что только она поможет мне закрыть на засов все свои неуправляемые чувства к этому мужчине.

Сейчас это будет лучшим решением.

– Теперь ты можешь уйти.

Я уже практически закрываю двери, но он просовывает руку и не дает мне сделать это. Мое сердце сжимается, когда Глеб мягко вторгается на мою территорию.

– Я не могу уйти.

Глеб закрывает за собой дверь. А у меня нет сил бороться с ним.

– Думаю, можешь… – я замолкаю на полуслове, нахмурив брови, когда он снимает ботинки. Прочистив горло, продолжаю строже: – Я устала, Глеб. И в твоей компании не нуждаюсь. Я не готова к тому, что ты в очередной раз вырвешь землю из-под моих ног. К тому же я достаточно взрослый и эмоционально зрелый человек, чтобы отказаться от всех этих американских горок.

– Ничего такого я не планировал. И ты, блядь, не откажешься от меня.

За два шага он оттесняет меня к стене и берет мое лицо в руки. Его упрямство размером с Эверест.

Я ударяюсь затылком о стену и прикрываю глаза.

– Зачем ты здесь?

Я не уверена, что я имела в виду конкретно этот случай. Мои слова прозвучали на грани отчаяния и имели более широкий смысл. Но, к сожалению, только для меня. Глеб воспринимает мой вопрос буквально.

– Ты пострадала, а потом просто взяла и исчезла.

Я открываю глаза, встречаясь с его мрачным взглядом.

– А ты предпочел бы, чтобы я осталась в компании твоей невесты? – Черты его лица ожесточаются, но меня это не останавливает. – Не думаю, что она бы этому обрадовалась. Судя по всему, для нее отношения с тобой не фиктивные.

Это умозаключение отдается в груди болью, но Глеб сильнее сжимает мое лицо, вдалбливая каждое свое сердитое слово, глядя мне в глаза:

– У нас. С ней. Нет. Никаких. Отношений. Твоя ревность иррациональна.

Я проглатываю всевозможные колкости, чтобы действительно не выглядеть ревнивой идиоткой. Однако ничего не могу поделать с тем, как его слова разжигают во мне эмоции и разливают по телу жар.

Я уворачиваюсь, пытаясь выбраться из его объятий, но Глеб перехватывает мое лицо, не позволяя. Это выглядит как безмолвная битва, но я каждый раз проигрываю ее, теряя самоконтроль. Кровь закипает в венах, и я с силой толкаю Глеба, чтобы увеличить между нами расстояние, но опять же это случается только потому, что он сам отступает.

Я резко выдыхаю, чувствуя себя захваченной эмоциональной петлей. Наверное, поэтому мой голос звучит искаженно, когда я бросаю шпильку:

– Иррационален твой мозг, Абласов, если ты думаешь, что я буду и дальше терпеть все это дерьмо. – Мои щеки горят, но я как можно безмятежней поправляю на себе халат. Господи, я так давно не произносила эту фамилию таким тоном. Это вызывает горечь в горле. – Знаешь, что самое ужасное во всей этой ситуации? Мы обе будем страдать. Какой бы путь ты ни выбрал, Глеб, боль причинишь и мне, и той девушке.

– Для меня важна только ты.

Я вплетаю пальцы в волосы и закусываю нижнюю губу, чтобы не выпустить истеричный смешок.

А потом я приближаюсь к Глебу:

– Если бы я была важна тебе, ты бы ничего не скрывал от меня.

– Да что ты заладила?! Я был сегодня честен с тобой? И что теперь? Легче тебе стало от моей честности? Что-то я не заметил этого. Скажи я об этом тебе сразу, ты бы нихрена не приняла это! – Глеб разворачивается и сцепляет руки в замок на затылке, выдыхая гулкое: – Черт возьми. Я не хочу ругаться.

– Я сама добилась этой честности. В этом нет твоей заслуги. Если бы я не проезжала мимо этого долбаного ресторана, то и дальше ждала бы тебя как идиотка, не понимая твоего нежелания быть с нами, как в нормальных полноценных семьях!

Глеб резко разворачивается.

– Да, я обманул тебя! Но сделал это потому, что боялся потерять!

– Но ты потерял!

Я едва успеваю закончить, как Глеб хватает меня за шею и впивается в мои губы сокрушительным поцелуем.

– Этого, блядь, не произойдет,

– выдыхает грубое заявление прямо мне в рот, прежде чем снова крадет мое дыхание голодным поцелуем. Но вместе с дыханием он, видимо, крадет и мой разум, потому что я какого-то черта отвечаю ему, впиваясь ногтями в его затылок.

Господи, как же я… соскучилась.

Эти губы, этот вкус, запах…

Туманная дымка вокруг моего здравомыслия рассеивается, только когда я врезаюсь задницей в комод с такой силой, что с него с грохотом все валится на пол.

Миша…

Я впиваюсь пальцами в плечи Глеба и, скомкав рубашку в кулаках, буквально отрываю его от себя, разрывая неконтролируемое безумие, вспыхнувшее между нами.

– Мы должны… Глеб!

Но Глеб снова завладевает моими губами, одним движением усаживая меня на комод и расталкивая собой мои бедра. Я мычу в его рот и стучу по плечам, но он с какой-то злостью поглощает всю мою борьбу.

Чертов упрямый мудак.

Его руки повсюду. На моих бедрах, спине, шее и затылке. И я ненавижу, как мое тело откликается на каждое его жадное прикосновение.

Ненавижу, как моя сердцевина сжимается от потребности ощутить его как можно глубже.

Но я нахожу в себе силы прошипеть ему в лицо:

– Миша спит!

– Это хорошо, – выдыхает он сипло, – в это время дети должны спать.

Большие руки Глеба снова находят мои бедра и сжимают во время очередного нападения на мои губы.

Он забирается под халат и одним движением спускает трусики до колен, после чего ему приходится отстраниться и вырвать их из моих рук, потому что я попыталась вернуть единственную преграду на место.

– Я придушу тебя, если ты сделаешь это.

– Пока я буду трахать тебя, ты можешь делать со мной все что хочешь.

Он подходит ко мне, но я изо всех сил отталкиваю его ногой в грудь и спрыгиваю с комода, дрожащими руками запахивая халат как можно туже.

– Пока ты не решишь все свои проблемы, можешь забыть о том, чтобы даже прикасаться ко мне, и уж тем более думать, будто у тебя есть право приходить и трахать меня, когда тебе вздумается!

Глеб тяжело дышит, когда снова наступает на меня.

– Не делай вид, что не хочешь этого, – злится.

– Ох, иди ты к черту со своим самомнением! Ты не единственный у кого есть член!

Лицо Глеба меняется до неузнаваемости, прежде чем он срывается с места, хватает меня в охапку и закидывает себе на плечо.

Я давлюсь гортанным звуком и упираюсь руками в его поясницу, пытаясь оттолкнуться, но этот ублюдок задирает халат и – трижды! – шлепает по моей заднице!

Я глотаю рвущиеся стоны, впиваясь ногтями в его спину, но его это совершенно не тревожит, а в следующее мгновение он скидывает меня на диван.

Я подпрыгиваю на подушках так, что волосы падают на глаза, а когда спешно убираю их, вижу уже нависающего надо мной Глеба, который сбросил пиджак и теперь закатывает рукава на своих проклятых мускулистых предплечьях. Внизу живота расползается гребаная тяжесть при виде его выступающих венах и жилах.

– Значит, у тебя на примете есть еще один член?

Блядь! Конечно же он зацепился за мои слова. И, возможно, я даже жалею об этой фразе, но черта с два он об этом узнает!

– Насколько мне известно, это не твое дело!

– Ты мое дело, Леночка. И все, что касается тебя, тоже.

Я вскакиваю на ноги, а он, как раз закончив с рукавами, толкает меня обратно и пригвождает к подушкам, опустившись коленями на диван по обе стороны от моих бедер.

Какого черта?!

Моя грудь тяжело вздымается, пока я прожигаю его взглядом из-под ресниц.

– Прекрати бороться со мной. Я не хочу, чтобы ты тревожила свою рану.

– Тогда убирайся отсюда нахрен!

– Завтра мне нужно будет уехать, поэтому сегодня я никуда не уйду. Прекрати тратить наше время, которого у нас и без того мало.

Я натягиваю пластмассовую улыбку.

– Тогда, может, мне сразу отсосать тебе? Или для чего ты вдруг явился? Молодая невеста не удовлетворяет твои потребности?

Господи! Мне нужно остановиться!

– Если ты не прекратишь быть грубиянкой…

Я даже не собираюсь дослушивать его и толкаю в живот. Глеб не успевает сгруппироваться и заваливается на одну сторону, а я в этот момент выбираюсь из-под его до смешного огромного тела.

Правда, не успеваю подняться, как он ловит меня, и тогда мы оба теряем равновесие и падаем прямо на пол. Глеб придавливает меня сверху своей тяжестью, и только мягкий ковер смягчает наше падение.

На мгновение мы так и замираем, глядя друг другу в глаза, и оба тяжело дышим.

– Не провоцируй меня. Мне это не нравится.

Вот он. Очередной ментальный удар хлыстом.

– Мне тоже многое не нравится, Глеб. Но тебя это не особо заботит!

Я бью его кулаком по плечу и пытаюсь скинуть с себя, но останавливаюсь, когда этот мудак щипает меня за сосок.

А потом делает это снова, забирая из моей груди стон.

Черт.

Я зажмуриваюсь, проклиная сноп рассыпающийся по коже искр. Какого хрена меня сейчас это заводит! Я злюсь на этого ублюдка!

– Мы снова заходим в тупик, – шепчет Глеб своим низким голосом. – Может, я лучше заглажу свою вину?

Его ладонь проскальзывает под мой халат на живот и сжимает талию.

– А может быть, ты пойдешь к черту?!

– Неправильный ответ.

Он спускается по моему телу вниз и теперь прикусывает торчащий из-под халата сосок и оттягивает его прямо вместе с тканью.

Сотни электрических паутин растекаются по всему телу от того места, где его рот пожирает мою грудь, нарочно надавливая на самые чувствительные точки.

От переизбытка эмоций и желания сбросить с себя этого извращенца я балансирую на грани растерянности, но чем сильнее он увлекается моей грудью, тем слабее становятся мои руки, которыми я вцепилась ему в волосы в надежде оторвать от себя.

Я бьюсь затылком о ковер и закрываю глаза, ощущая, как под веками скапливается горячая влага.

Да. Глеб прав. Я хочу этого не меньше, чем он, но я также хочу и его душу, вместе с разговорами обо всем и ни о чем, хочу его тепла, когда он просто рядом обнимает меня. Я хочу готовить для него ужин и ждать домой после тяжелого рабочего дня. Я хочу разделять с ним все его проблемы и радости. Быть рядом несмотря ни на что. Даже когда он будет злым и ворчливым. Даже если он не вспомнит меня. Мне все равно. Я хочу просто быть с ним, а не получать по выходным секс по расписанию.

Но я хочу этого всего, потому что люблю его. Я так давно люблю его, что сейчас все это причиняет боль, а ведь расскажи я ему об этом, он даже не поймет меня. Не так, как я этого жду. И сейчас он пришел не ко мне. Он пришел, чтобы получить то, что, видимо, вызвало у него привыкание. Мое тело. Им движет всего лишь похоть. Я вроде бы уже говорила себе об этом, но каждый раз надеюсь на большее как маленькая глупая девочка.

Но я уже давно не такая. И мне просто нужно все это закончить, и тогда я не буду разочаровываться в ожиданиях. Я не хочу выезжать на одном сексе. Я попробовала. Но мне оказалось этого мало…

Мягкое прикосновение к щеке вырывает меня из мыслей.

Я открываю глаза и вижу мутное лицо Глеба над собой.

– Прости. – Он прижимается своим лбом к моему. – Я не хотел, чтобы все вышло так.

Мои глаза щиплет от подступившей волны слез, когда я шепчу уязвимым голосом:

– Кто я для тебя?

Глеб отстраняется. Я моргаю, и слезы скатываются по вискам, когда лицо Глеба становится четче. Настолько, что я вижу залом между его густых бровей.

– Что за вопрос?

– Ответь, – шиплю я с глубоким отчаянием, сжимая ворот его рубашки. – Кто я для тебя, Глеб?

Он тяжело сглатывает, а потом происходит то, отчего мы оба застываем как восковые фигуры…

– Мамочка, почему ты на полу? – сонно лепечет сын. – Тебе плохо?

Глеб

Лена не дышит, и ее стеклянные глаза полны ужаса. Она не шевелится. А я, пока еще находясь сверху, осторожно поправляю на ней халат и поднимаюсь первым, чтобы забрать внимание Миши на себя. Лене нужно привести себя в порядок перед общением с сыном.

Да и у меня самого ширинка выпирает, но я как можно незаметней поправляю свой стояк и подхожу к Мише, вынуждая его вскинуть голову.

– Что с моей мамой?

Я присаживаюсь перед сыном, тем самым загораживая ему обзор.

– С ней уже все хорошо. Давай дадим ей немного времени.

Миша внимательно смотрит на меня, потирая одной рукой глаз, но в конце концов угукает.

– Почитаешь мне сказку, чтобы я уснул?

Я чешу затылок, застигнутый врасплох детской непосредственностью маленького обломщика.

– Хорошо. – Выпячиваю нижнюю губу, кивая. – Какие сказки ты любишь?

– Пойдем покажу.

Я выпрямляюсь в полный рост, но, прежде чем последовать за Мишей, оборачиваюсь.

Лена стоит у окна, спиной ко мне, но я все равно вижу, как тяжело она дышит и вытирает с лица слезы.

Слезы, которые стали причиной моего замешательства.

Не только слезы.

Кто я для тебя?

То, с каким отчаянием она задала мне этот вопрос, оставило чертовски сильный дискомфорт в груди.

Она надеется. Надеется, что я вспомню о нас. Но она не услышит того, чего бы ей хотелось. Наверное, мне и себе стоило бы задать этот вопрос.

Кто она мне?

Моя женщина?

Однозначно я хочу ее сделать таковой. Но мне нужно время. Время, которое Лена, по всей видимости, не готова мне дать.

Она требует здесь и сейчас, но все слишком сложно. Да и я не уверен, какой именно смысл она вложила в свои слова. Хочет убедиться? Но в чем именно? Ведь я уже говорил ей, что мне не нужен никто, кроме нее. Что я хочу быть с ней. И она важна для меня. Чертовски важна. Я должен был повторить это, или что она ожидала услышать от меня?

Мои мысли обрываются, когда меня дергают за руку…

Я оборачиваюсь и встречаюсь с недоуменным выражением лица Миши.

– Ты идешь?

Он тянет меня, и я немного теряюсь. Этот мальчуган так открыто доверяет мне свою маленькую руку, которую моя ладонь поглощает полностью. Такой незначительный жест, но как много он дает мне эмоций. То, что я чувствую в этот момент, слишком странное ощущение, чтобы дать ему определение.

И это ощущение усиливается, когда мы заходим в детскую, где Миша молча усаживает меня в кресло-мешок, а потом топает к стеллажу, достает огромную книгу и шлепает ее мне на колени.

Он делает все, как чертов маленький босс. И мне нравится это в нем.

Затем Миша аккуратно ставит тапочки около кровати, ложится под одеяло, поворачивается набок и смотрит на меня как ни в чем не бывало.

Это не первый раз, когда я остаюсь с Мишей один на один, но сегодня все как-то иначе. И я не могу объяснить почему.

Опускаю взгляд на книгу, которой оказывается сборник сказок северных народов. А я уж думал, он и здесь предпочитает слушать о характеристиках движка и различных автомобильных моделях.

Но я не успеваю открыть ее, потому что Миша застает меня врасплох.

– Мне кажется, мама заболела.

Его голос тихий и спокойный. Будто он уже давно об этом думал, а сейчас наконец произнес вслух.

Я медленно перевожу на него взгляд и поражаюсь тому, насколько не по-детски серьезно он выглядит. Как поражает и то, сколько всего он уже замечает. Хотя в силу своего возраста мог даже не задумываться об этом.

– Почему ты так думаешь?

– Я видел сегодня у нее кловь. И она почти не лазговаливала со мной.

Я тяжело вздыхаю и опираюсь локтями о колени.

– Я думаю, она просто устала. Такое случается со взрослыми.

Миша опускает взгляд. Сначала размышляет о чем-то, а потом выдыхает:

– Ланьше она не уставала.

– Ну, такое случается. Мы не роботы. У всех бывают непростые дни. Даже у детей, но, знаешь ли, взрослые устроены гораздо сложнее. Думаю, ты когда-нибудь поймешь, о чем я говорю.

Миша молчит, теребя край одеяла. Он выглядит расстроенным, поэтому я решаю его подбодрить.

Чуть подавшись вперед, я наклоняюсь к нему и шепчу:

– Но знаешь что? Твоей маме очень повезло с тобой.

На меня тут же устремляется взгляд темных глаз.

– Плавда?

Мои губы дергаются в улыбке.

– Я еще никогда и в ничем не был так уверен. Ты хорошо о ней заботишься.

– Ну конечно. Она же моя любимая мамочка, – бормочет он себе под нос, но от этого выглядит только милее. – Навелное, она бы уставала меньше, если бы у нее был мой папа.

От услышанного в груди все замирает. Это так странно – слышать о себе в третьем лице. Я не рисковал заводить с ним тему об отце и что он об этом думает, но сейчас даже не нахожу, что ответить на это умозаключение. И ведь не поспоришь. Лене было бы куда легче, оставайся я все это время рядом.

Интересно… каким бы отцом я был?

Удивительно, но до того, как познакомился с Мишей, я даже не задумывался о детях и тем более о том, что мне понравится их общество.

А мне нравится.

Миша – это не просто ребенок. В нем есть что-то особенное.

И все это полностью заслуга Лены. Я, к сожалению, поучаствовал только у самых истоков, но надеюсь исправить это недоразумение и испытать себя в роли отца, как бы пока чуждо мне ни было это звание.

– Ну что, – я прочищаю горло, – какую сказку выбираешь?

Но в комнате лишь тишина, нарушаемая тихим посапыванием.

Я склоняюсь к лицу Мишу и замечаю, что он уже безмятежно спит. Невольно усмехаюсь и протягиваю руку, убирая с его лба густые пряди волос.

Миша причмокивает и подкладывает под щеки сложенные вместе ладони.

Еще несколько минут я трачу, чтобы запечатлеть в своей памяти картину спящего сына, а потом в голове загорается мысль о том, что я хотел бы, чтобы этот мальчуган когда-нибудь отозвался и обо мне с такой же любовью, как о своей матери.

Я встаю, поправляю одеяло, а потом, немного замешкавшись, наклоняюсь и целую Мишу в висок, шепча тихо-тихо:

– Спокойной ночи, сынок. Папа рядом и больше не оставит вас.

Я нахожу Лену на кухне. Она стоит над пустой чашкой и смотрит на уже вскипевший чайник. Такая печальная, что мне невыносимо видеть ее такой. Я скучаю по ее улыбке. Той, которую она дарила только мне. И это было самое интимное, что я когда-либо испытывал.

– Все в порядке? – мягко спрашиваю я, выдавая свое присутствие, но Лена даже не вздрагивает.

Я приближаюсь, и она поворачивается ко мне, вцепившись руками в столешницу.

– Спасибо, – тихо шепчет она, а потом поднимает на меня свои большие грустные глаза. – Миша заснул?

Я останавливаюсь в шаге от Лены и киваю:

– Да. – Я поднимаю руку, чтобы коснуться ее лица, но она отворачивается.

– Тебе лучше уйти. Хватит на сегодня. Я устала, Глеб, – в ее голосе звучит что-то похожее на поражение. И, когда она снова возвращает мне свой затравленный и в то же время пустой взгляд, я в этом убеждаюсь еще до того, как она открывает рот: – Мне всегда приходилось бороться в своей жизни. Будь то работа, или брак с твоим братом, или ты, который так упорно сражался за мое сердце, что я впервые поступилась своим принципам и сдалась. Я знала, что мне не стоило этого делать. Не стоило открывать для тебя свое сердце и впускать тебя в него. Потому что, когда хорошее сменяется плохим, становится чертовски больно. Но я продолжала бороться за тебя, даже когда в моей груди зияла дыра размером с космос. Я боролась, Глеб, даже когда ты отказался от нас, – произносит она так тихо, будто ей трудно говорить. – Но сейчас… Я не могу. Больше не могу, Глеб. Ты снял с меня последний слой брони. И я знаю… – Ее глаза наполняются блеском. – Я знаю, Глеб, что если подпущу тебя сейчас, то ты погубишь меня.

– Никогда! – огрызаюсь я и, схватив Лену за плечи, встряхиваю ее: – Никогда, Лена. Все, что я сейчас делаю, это ищу выход к тебе.

– И когда же ты его найдешь? Сколько мне еще ждать тебя, Глеб? Ты уже обманул меня. Что помешает тебе обмануть еще раз?

Я сжимаю челюсти, закипая от беспомощной ярости и в то же время понимая, что ее недоверие обосновано.

– Я знаю, что не имею права просить тебя о доверии. Но я прошу. Ты говоришь, что всю жизнь боролось за любовь и справедливость. Так почему же сейчас готова сдаться и бросить меня?

Лена испускает горький смешок и отворачивается, но я ловлю ее за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

– Я не бросаю тебя. – Ее ладонь касается моей шеи и медленно спускается на грудь. Я борюсь с тем, чтобы не прикрыть глаза от наслаждения этим нежным прикосновением. – Я лишь прошу тебя уважать меня.

Ее слова отзываются во мне бурей противоречий. Я уважаю ее, но из-за того, что многое скрываю, мои действия действительно выглядят как неуважение.

– Я докажу тебе, что ты ошибаешься. Да, сейчас ты многое видишь иначе и не в лучшем свете. Но все не так. Я лишь хочу выйти из своих новых связей без последствий для всех нас. Я уже рассказал тебе то, что не должен был. Не проси меня о большем. И дай мне время. Я прошу тебя лишь о времени, Лена. И обещаю, что тебе больше не придется бороться ни дня в своей жизни.

Лена грустно улыбается мне.

– Не давай мне обещаний. Они наносят очень большие раны, когда не выполняются.

Я чувствую, как она убирает от моей груди руку, но перехватываю ее и возвращаю обратно к своему сердцу, накрывая своей ладонью.

– Я не боюсь обещать тебе, – рычу я, поддавшись эмоциям. – Потому что не отступлю, пока не добьюсь своего.

– Я больше не могу верить твоим словам. Но в то же время я не говорю тебе «нет». Просто услышь меня, пожалуйста.

Я отпускаю ее руку, но только для того, чтобы обхватить лицо Лены ладонями.

– Не играй со мной, – шепчу у самых ее губ, крепче сжимая ее. – Будут тебе действия.

Я порываюсь к ее губам, но Лена успевает накрыть мои губы пальцами.

– Нет, Глеб. Это ты не играй со мной. – Я немного отстраняюсь, и Лена соскальзывает пальцами мне на подбородок. – Иди и реши свои проблемы. Это будет справедливо по отношению ко мне и Мише.

Я уворачиваюсь от ее прикосновения и убираю от себя ее руку.

– Ты просишь меня уйти? Это может занять месяц и больше.

Лена качает головой.

– Пускай. Я подожду. Того, что ты вернешься к нам по-настоящему, будет более чем достаточно, чтобы компенсировать упущенное время.

Я скрежещу зубами, но все равно предпринимаю попытку изменить решение этой женщины.

– Я боялся разрушить тебя, Лена, потому что еще не узнал достаточно хорошо. Я не знал, как ты отреагируешь на правду, к которой не готова. Тогда мне казалось, что поступаю правильно.

– У тебя еще будет время узнать меня, если все сделаешь как надо. – Она говорит таким тоном, что я понимаю: ничто уже не повлияет на ее решение, пока она не получит желаемого.

Я отступаю на шаг, раздраженно облизываю губы и вытираю их ладонью.

– То есть, – я усмехаюсь, качая головой и упирая руки в бока, – то есть ты хочешь лишить меня себя на целый месяц, а может, и больше. Хочешь оставить меня без общения с Мишей, без твоего смеха, великолепного тела и всего, что, черт возьми, у нас есть, когда мы проводим время вместе?!

– Нам будет не хватать тебя, но да, я хочу этого. Хочу, чтобы ты решил все свои проблемы и был только наш.

Выругавшись себе под нос, я начинаю мерить кухню шагами, пытаясь принять ее требование, но я, блядь, не могу. Мы и так толком не виделись за последние недели, и я пиздец как соскучится по ней. А она предлагает мне еще месяц, а то и больше не видеть ее и Мишу?!

Я останавливаюсь перед холодильником, увешанном множеством магнитов, но взгляд цепляется за один конкретный фото-магнит.

Я перевожу дыхание и подхожу ближе, внимательно рассматривая всех троих, запечатленных на фото:

Лену с идеально красными губами, которыми она улыбается как чаровница, Мишу, демонстрирующего свою однозубую улыбку и обнимающего свою маму, и того самого Багрова, как выяснилось, его крестного.

В груди зарождается паршивое чувство, и я провожу рукой по шраму. Вместо этого мудака здесь должен быть я. Что произойдет за время моего отсутствия? Имеет ли этот ублюдок виды на Лену? Черт его знает, но что-то мне не нравится в нем. Но что?

Блядь.

Это такое ублюдское состояние, когда что-то внутри пытается сказать мне о чем-то, но чертов мозг отметает все попытки прислушаться к этому голосу.

Я тяжело сглатываю и поворачиваюсь к Лене.

– А если я откажусь?

Ее лицо мрачнеет, и я резко вскидываю руку, спеша объяснить:

– Не в плане быть с тобой, а держать эту глупую дистанцию между нами!

– Тогда между нами все будет кончено. Прими это или уходи, Глеб.

Я ничего не отвечаю, пристально глядя в ее глаза, которые сейчас совершенно не выдают никаких эмоций. Я пытаюсь понять, шутит ли она или просто издевается, но ни черта, ни единого намека ни на то, ни на другое.

– Я понятия не имею, кто подтолкнул тебя на этот извращенный метод пыток. Но похер, – небрежно жестикулирую, – давай попробуем это дерьмо!

Я вижу, как всего на долю секунды улыбка поднимает уголки ее губ, но потом Лена быстро прячет эмоции глубоко в себе. Зараза.

За два шага сокращаю между нами расстояние и, схватив ее за шею, дергаю на себя и целую, пока она не успела отреагировать и опять спороть какую-нибудь чушь.

Если мне предстоят долгие недели без ее вкуса, я хочу прямо сейчас наполнить себя им до краев.

Меня не останавливают ее брыкания или ее попытки укусить. Я сам ее кусаю, будто хочу наказать эту мучительницу за ее же упрямство, но тут же зализываю свою грубость и погружаю нас в очередной глубокий чувственный поцелуй. Когда я разрываю наши губы, Лена хватается за мою руку, которой я все еще держу ее за шею. Только на этот раз не чтобы оттолкнуть, а чтобы ухватиться, как за единственную опору, и не рухнуть.

Мы оба задыхаемся, когда я рычу сдавленным голосом:

– Когда вернусь, я заставлю тебя пожалеть о каждом потерянном чертовом дне. Клянусь, я буду таким голодным, что вытрахаю из тебя всю эту дурость, Леночка.

Я провожу большим пальцем по ее нижней губе, но потом резко отпускаю свою мучительницу и заставляю себя увеличить расстояние между нами, чтобы все не испортить.

Пульсирующий в штанах член проклинает мое благородство, требуя, чтобы я прямо сейчас похоронил его глубоко в этой женщине, но я шлю этого ублюдка нахрен, разворачиваюсь и ухожу.

Она не сказала мне «нет». И я докажу ей, что она сделала правильный выбор.