Глава 18

Уже несколько дней мы не выходим из штаба. Лена – потому что ей в любой момент может поступить звонок, а я – потому что не хочу оставлять ее.

Остальные люди периодически сменяются, кроме агента, который круглосуточно ждет звонка вместе с нами. И кроме Авторитета, который приходит каждый день и сейчас…

На работе Лена взяла отгулы, а пока мы ждем хоть малейшие зацепки. Багров якобы задействует свои связи, чтобы выполнить условие этих ублюдков. Хуевый план. Но с другой стороны, отсутствие Багрова меня устраивает.

Пожарив яичницу и сварив кофе, я наливаю чашку и приношу Лене, которая сидит у окна с пустым выражением лица.

В ее руках телефон. Она не выпускает его ни на минуту. Даже когда ей изредка удается задремать.

Но синяки под глазами говорят о том, что сна за последние дни ей критически не хватает. Я пытался уговорить ее поспать, массируя ей голову на своих коленях, но все было бестолку. Она подскакивала на каждый шорох.

И сейчас ее поза кричит о том, сколько напряжения в ней искрит.

Лена резко оборачивается, услышав мои приближающиеся шаги, и я ставлю чашку кофе и тарелку с едой на стол перед ней.

– Ты должна поесть.

Она бросает равнодушный взгляд на свой завтрак и снова отворачивается к окну.

– Нет аппетита.

– Значит, нужно поесть через силу. Ты должна заботиться о своем здоровье хотя бы ради сына, Лена.

Она опускает голову и подпирает ладонью лоб при упоминании Миши.

– Хорошо, – тихо шепчет она. – Дай мне пару минут.

Я приподнимаюсь, чтобы оставить короткий поцелуй на ее макушке, но в этот момент телефон в ее руках оживает и Лена подскакивает на ноги.

– Это они… – взволнованно выдыхает она, глядя сначала на меня, а потом на Авторитета.

– Помни, что нам нужно успеть засечь его, – спокойно произносит он и дает команду спецу за компом.

Лена нервно облизывает губы, делает глубокий вдох и дрожащими пальцами отвечает на звонок, переводя разговор на громкую связь.

– Да. – Лена смотрит на меня, и в ее глазах такое глубокое отчаяние, что ему не видно дна.

– Я тут подумал, что условия нужно немного подкорректировать, – раздается уродливый голос. – То, что ты снимешь обвинения с моих людей, я засчитаю тебе как исправление косяка. Но ведь нужно еще компенсировать моральный ущерб, понимаешь, да?

Лена прикрывает глаза и шепчет:

– Сколько?

Из динамика раздается уебский раскатистый смех.

– Люблю умных баб. Десять лямов, думаю, будет достаточно.

Лена распахивает глаза, и теперь в них горит огонь ярости.

Я прикладываю указательный палец к губам, уговаривая ее не кипятиться. Представляю, с каким трудом ей дается взять эмоции под контроль. Первые дни она была уязвленная горем, но сегодня ее боль обернулась яростью. Словно она сплошь обмоталась ядовитой колючей проволокой.

– Я найду деньги.

Еще один смешок.

– Сговорчивая ты баба, Абласова.

Специалист по прослушке машет рукой, давая Лене знак, чтобы она продлила разговор.

– Я хочу услышать сына!

– Условия здесь ставишь не ты. Услышишь, когда найдешь бабки. Даю тебе три дня.

– Дайте мне услышать голос сына… – с надрывом. – Пожалуйста!

Телефонный разговор обрывается, и в этот же момент агент хлопает по столу:

– Успели!

– Где они? – Лена на грани гипервентиляции легких прижимает телефон к груди, и я вижу, как отчаянно она сжимает его.

– Пара минут, – успокаивает ее мужчина, полностью сосредоточенный на экране компьютера. – Звонок зафиксирован за городом. Поселок Лисий нос. Точную геолокацию отправил тебе на телефон, – бросает он мне.

Я на ходу достаю телефон, открываю мессенджер, но в этот момент Лена вырастает передо мной как преграда.

– Я с тобой…

Убираю телефон в карман и подцепляю пальцами ее подбородок.

– Нет, Лена. Ты останешься здесь. Под присмотром.

Она хватается за мою руку, удерживающую ее лицо, и судорожно мотает головой.

– Нет, пожалуйста. Я же… я же с ума сойду…

– Лена, это не обсуждается, – я ожесточаю тон. – Я не смогу полностью сосредоточиться на Мише, если буду еще и переживать, как бы уберечь тебя от опасности.

Лена тяжело дышит, ее глаза панически расширены, и она вся как оголенный искрящийся провод.

На мгновение прикрываю глаза, заставляя себя смягчиться.

– Я знаю, что ты хочешь защитить сына. – Провожу большим пальцем по ее подбородку. – Поверь мне, я тоже этого хочу. И мы должны сделать все правильно и осторожно. Если ты поедешь со мной, все может пойти наперекосяк.

Ее всю трясет. Большие глаза наполняются влагой, и я делаю шаг, чтобы притянуть Лену в объятья.

– У нас нет времени на споры.

Уткнувшись в мою грудь и стиснув в кулаки рубашку на моей талии, она судорожно кивает. И сама все понимает, но и я понимаю, каково это – сидеть в незнании и полной беспомощности что-то исправить.

– Посмотри на меня, – шепчу я ей в макушку.

Лена немного отстраняется и поднимает голову. Ее щеки уже блестят от влаги. Черт. Обнимаю ее лицо ладонями и вытираю большими пальцами всю ее боль.

– Я верну его.

Лена натянуто улыбается.

– Я знаю, – шепчет она.

– Обещай не делать глупостей.

– Обещаю.

Я наклоняюсь и целую ее глубоко и чувственно, наплевав на глазеющих на нас зрителей.

Я хочу, чтобы она доверилась мне. Хоть на толику ослабить ее натянутые нервы. Сейчас мне не удается добраться до ее сердца, скрученного тревогой. Лена в буквальном смысле переполнена холодными колючими эмоциями, и она впервые совершенно не знает, как скрыть свою уязвимость и боль.

Ни одна маска не в силах скрыть все, что сейчас бурлит в этой женщине. Она полностью обнажена, готовая броситься в самый эпицентр огня без единой частички брони. Как отчаявшийся мотылек, который не боится исчезнуть в пламени.

Оторвавшись от ее губ, я прижимаюсь своим лбом к ее и, переведя дыхание, провожу ладонями по волосам, прежде чем окончательно отстраняюсь и поворачиваюсь ко всем присутствующим в гостиной.

Откинувшись на спинку дивана, Авторитет первым нарушает образовавшуюся тишину.

– Самир, Маврик, Гонзол и Петр едут с тобой. Следом выдвинется группа захвата, будете смотреть по обстоятельствам, нужно ли вам пошуметь.

– Я понял. Спасибо, Дамир Довлатович.

Схватив со стола ключи от машины, я первым вырываюсь из номера.

На Лену больше не смотрю, иначе тектонические плиты моей решимости рухнут, и я не смогу оставить ее одну гореть в разрушительных эмоциях.

Но и брать ее с собой не вариант ни при каком раскладе.

Я должен думать только о мальчишке, который незаконно быстро пробрался в мое сердце и зажег в нем огонь, вот только сейчас этот огонь причиняет мне боль. Но благодаря этому я решителен как никогда.

– Давай я поведу. – Самир врывается в мой кипящий разум, но я молча шлю его нахер и сажусь за руль.

В таком состоянии бездействие можно приравнять к мукам ада. Я надеюсь, что скорость поможет мне хоть немного выплеснуть лишние эмоции и настроит меня на серьезную работу.

Не знаю, кем я был в прошлой жизни, но в новой у меня есть все навыки, чтобы ввязаться в гребаную войну в одиночку.

Выжимая педаль газа до упора, я выезжаю на трассу. В машине сохраняется напряженная тишина.

Напряженная из-за меня.

Все парни привыкли к подобной работе у Авторитета, в тюрьме и я привык к разборкам, но сейчас предстоит не просто разборка. Сейчас жизнь моего сына зависит от нашей скорости и реакции.

Не знаю, как Лена, а я видел обратную сторону медали. Такие люди, как эти ублюдки, похитившие моего ребенка, не работают по принципу «выполни мое требование, а я выполню свое обещание».

И тот факт, что они позвонили и потребовали дополнительные условия, лишь подтверждает это.

Нужно действовать.

Но нужно сделать все осторожно. Предельно, черт возьми. Потому что, если я оступлюсь, будут последствия. И Лена никогда не простит мне их. Да я и сам себе не прощу.

Впереди нас образуется пробка, но я снова жму на газ и резко выруливаю на встречку. Игнорируя сигналы машин и маты парней, сыплющиеся с пассажирских сидений, я снова выжимаю педаль газа и буквально подрезаю какую-то машину на светофоре, проскальзывая первым.

Перед нами выскакивает другая тачка, которой по идее я должен уступить, но вместо этого резко жму на тормоз, едва не поцеловав бампер, и выруливаю в сторону.

– Твою мать, тормози, блядь! – орет Самир, вцепившись одной рукой в ручку над головой. – Что ты творишь?! Нормально вещи делай, да?! Говорил же, дай поведу!

– Самир, – предупреждающе рычу я. – Не трогай меня сейчас.

Я снова перестраиваюсь, не сбавляя хода, и чувствую, как на лбу выступают капли пота.

– А ты веди машину адекватно! Я все понимаю, но от нас толку не будет, если улетим в кювет…

– Я понял тебя, только заткнись нахрен!

– Самир, оставь его, – вмешивается Петр как раз в тот момент, когда мой близкий приятель собирается поспорить со мной.

– Дерьмо! – рявкаю и бью по тормозам, едва ли не останавливаясь в метре от внезапно появившейся на переходнике бабушки.

Она крестится и, плюнув в сторону машины, ковыляет в нужную ей сторону.

Прикрыв глаза, я сжимаю руль до скрипа оплетки и перевожу дыхание. Затем выжимаю сцепление и газ, не теряя прежней скорости, но при этом стараюсь быть осторожнее, проезжая еще два красных, прежде чем выезжаю из города.

Я знаю, что после сегодняшней езды меня могут лишить прав или как минимум мне придется отвалить порядочное количество денег, но все это не имеет никакого значения.

Особенно когда я думаю о том, что Миши может не оказаться там, куда мы направляемся. А потом я думаю о том, что испытывает этот невероятно смышленый мальчик, и мысленно умоляю его не умничать с этими отморозками.

Как давно эти уебки следили за Леной и сыном? Наблюдали ли они за ним, пока он был в садике или на детской площадке? И способны ли они навредить ни в чем неповинному ребенку?

На последний вопрос я прекрасно знаю ответ. Как знаю и то, что буду выбивать жизнь из каждого отморозка собственными руками.

Я съезжаю с трассы на поселковую дорогу, но в сам поселок не заезжаю: судя по геолокации, дом, где, как я очень надеюсь, они держат моего Мишу, находится на самой окраине, у озера. Безлюдно будет. Это хорошо. Можно будет пошуметь.

Парни на задних сиденьях оживляются, слышу щелчки перезаряжаемого оружия. Шорох одежды. И очередное нравоучение от Саймона:

– Нужно дождаться подкрепления. Мы не знаем, сколько их там.

Я паркуюсь в двадцати метрах от нужного места, забираю из бардачка телефон и пистолет, быстро перезаряжаю его, снимаю с предохранителя и открываю дверцу.

Но прежде, чем выбраться на улицу, бросаю Самиру:

– Дождешься – присоединяйтесь.

Затем перевожу взгляд на заряженную троицу парней.

– Вы как? Хотите подождать или составите мне компанию?

Маврик усмехается.

– Я от веселья никогда не отказываюсь.

– Нужно сходить как минимум на разведку, чтобы понимать обстановку, – добавляет поучительности Петр. Он самый старший из нас, но в меткости и жестокости ему нет равных.

Самир, поняв, что он в меньшинстве, матерится и первым выходит из машины. Я убираю пистолет за пояс брюк и выхожу следом. Маврик, Гонзол и Петр тоже не отстают.

По мере приближения к дому у меня в голове формируется план.

Но когда я понимаю, что территорию вокруг никто не охраняет, план с прорывом и стрельбой отметается, и я принимаю решение действовать незаметно.

Надеюсь, отсутствие охраны – это всего лишь результат глупости, а не признак того, что здесь глухо и нас ввели в заблуждение.

– Видимо, здесь не ждут гостей, – тихо произносит Маврик и показывает пальцами, что зайдет с задней части дома. Петр направляется к западной стороне, Самир к восточной, а я выбираю парадную дверь.

Я стараюсь идти как можно более осторожно. Не шуметь и ни одним другим образом не выдавать свое присутствие.

Нажимаю на ручку, скалюсь, боясь того, что дверь заперта, но мои опасения напрасны и уже в следующее мгновение я открываю ее и просовываю голову внутрь, чтобы оценить обстановку.

Коридор также пуст.

Меня уже начинают брать сомнения, что эти люди способны на похищение, ну, или они просто глупые долбаебы, которые помимо охраны не заботятся даже о замках.

До меня доносится звук телевизора, и я медленно двигаюсь в сторону шума.

А когда среди этого шума начинаю различать монотонное детское хныканье, сердце болезненно сжимается.

– Хочу к маме. Хочу к маме. Хочу к маме.

Точечное капанье на мозг.

– Заткнись! – рявкает какой-то ублюдок, и я сжимаю челюсти от злости. – Еще раз услышу твое нытье и пиздану тебе по-настоящему! Маленький ушлепок!

Жар вспыхивает под кожей. То есть он уже его бил?! Эта мысль вырывает мое сердце из груди.

– Хочу к маме! – кричит Миша, будто назло, а затем я слышу скрежет ножек стула по полу.

По пути заглядываю в комнаты и во все углы, пытаясь контролировать обстановку, а в голове пульсирует одно: «Не смей. Не прикасайся к нему, ублюдок».

– Я предупреждал тебя!

Миша пищит, а потом сразу кричит:

– Отпусти, отпусти… ты плохой!

Гортанный мужской стон боли заглушает кряхтения ребенка, который явно пытается бороться с этим уебком.

– Ах ты сукин сын, – стонет еще раз прокуренный мужской голос, прежде чем звук пощечины вырывает из Миши болезненный крик.

С-с-сука. Сука!

Меня трясет как в лихорадке.

Спина вся мокрая и рубашка льнет к коже.

Плач ребенка пробирается лезвием под кожу. Проникает в самые кости. И лишает меня последнего рассудка, когда я с ноги выбиваю дверь и вижу, как ублюдок замахивается ремнем на свернувшегося калачиком Мишу.

Он собирается ударить моего сына. Беззащитного ребенка. Это последняя связная мысль в моей голове.

В одну секунду я чувствую, как из меня вырывается гортанное рычание, а в следующую комнату заполняет хруст костей и звериный вопль. Но вместо того, чтобы остановиться, я хватаю вторую руку упавшего на колени уебка и так же сворачиваю ее под треск костей и истошный стон.

Я слышу его боль, но мне этого мало. Поэтому, отпустив его руку, я наблюдаю, как безжизненно она повисает, и, не обращая внимания на его мольбу остановиться и пузырящиеся из носа сопли, со всей силы бью его по лицу коленом.

Секунда, и он падает как мешок дерьмовой картошки.

Я реву от ярости, когда хватаю его за грудки, захлебывающегося своей же кровью и зубами, и наношу череду точных ударов прямо по его уродливому лицу.

– Нравится, сука?! – сдавленно выдыхаю я и встряхиваю ублюдка, голова которого заваливается набок. Встряхиваю еще раз, чтобы прорычать ему прямо в окровавленное лицо: – Нравится, когда силу демонстрируют на твоем ебле?

– Да пошел ты… – кашляет он, и капли крови долетают практически до моего лица, но я небрежно бросаю ублюдка на пол.

Я хочу нанести удар по его ребрам, но когда сквозь огонь ярости до моего сознания доносится мысль, что на все это смотрит ребенок, сжимаю кулаки и заставляю себя отойти от кашляющего кровью тела.

Перевожу дыхание и поворачиваюсь к Мише, который уже не плачет, хоть его щеки и хранят влажный след слез.

Возможно, он в шоке от увиденного, и я проклинаю себя за то, что не подумал об этом.

Я делаю шаг и присаживаюсь на корточки. Тяжело дыша, облизываю пересохшие губы и хочу погладить мальчонку по щеке, но, заметив кровь на своих руках, стискиваю в воздухе кулак и убираю руку от Миши.

– Ты в порядке, приятель? – пытаюсь говорить мягко, но голос хриплый от ярости, которая все еще искрит под кожей. Даже улыбнуться не могу. Все мышцы во мне, как закаленное железо. – К маме поедем?

Его подбородок начинает дрожать, но он мужественно сдерживает слезы и кивает, вот только большие капли все равно выкатываются из его стеклянных глаз. Миша вытирает лицо рукавом. Всхлипывает.

А потом встает и срывается в мои объятья. Стискивает своими ручонками прямо за шею. Сопит на ухо.

– Я знал, что ты плидешь…

Ком тяжелый и колючий в считанные секунды давит на горло изнутри. Я сглатываю, но боль становится лишь сильнее.

– Теперь я всегда буду рядом, – глажу сына по спине.

Миша отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо, но маленькие ручки все еще изо всех сил сжимают мою шею.

– Обещаешь?

Жжение подбирается к носу и глазам. Я прижимаюсь своим лбом ко лбу сына.

– Обещаю.

Не знаю, будет ли ему достаточно моего обещания, но знаю одно – с этого момента я буду заботиться о сыне, как и полагается. Он часть моей незавершенней души.

Я отстраняюсь и прижимаюсь губами к его макушке так сильно, как только могу. Я даже не думаю о том, что перебарщиваю. Я чувствую искрящиеся залпы внутри себя. К сожалению, сейчас все во мне слишком яркое.

Мне нужно выдохнуть и осознать, что все позади и теперь Миша в безопасности, под моей защитой.

– Сукин сын, – сиплый рык позади вынуждает меня оторваться от Миши.

Все как в замедленной съемке.

Я оборачиваюсь. Дуло пистолета уже направлено на нас.

Первое, что я делаю – отталкиваю Мишу в сторону, а второе – бросаюсь прямо на ублюдка с оружием и выбиваю пистолет из рук одновременно с тем, как в воздухе раздается выстрел.

Но это не останавливает меня. Я снова бросаюсь на уебка, и мой кулак сразу встречается с его и без того раздробленным носом.

В голове что-то щелкает, и я не останавливаюсь ни на секунду, рыча и вбивая кулаки в уродливое лицо, ломая челюсть и выбивая остатки зубов.

Я укладываю его на лопатки и прыгаю сверху.

Где-то среди моих мелькающих кулаков я слышу, как он угрожает моей Лене.

Но мой рассудок уничтожен огнем, и я заставляю его слова застрять в глотке, запечатывая их там разъяренными ударами.

Раз за разом я бью по тому, что осталось от лица этого чмошника. И не понимаю, как и что происходит. Перед глазами появляются вспышки, и я вижу вместо этого уебка своего брата. С изувеченным лицом, кровь которого уже падает с моих кулаков.

Твоя мать… Что за…

Я кричу от ярости и бью сильнее, пытаясь избавиться от этой картины, но потом слышу ее голос…

Перед глазами проносится гребаная кинолента.

Я не сразу понимаю, что происходит. Чувствую только страх и желание защитить ее. А потом меня силой отдергивают назад, и я, потеряв равновесие, падаю на спину.

Распахиваю глаза и устремляю взгляд в потолок. Из груди вырывается громкий вздох, будто я все это время был под водой. Передо мной появляется лицо Самира, но я будто в другом месте.

Она лежит на моей груди. Я путаюсь пальцами в ее волосах и задыхаюсь ее нежным ароматом.

– Я буду рядом, когда ты проснешься. Всегда. Запомни это, моя ванильная девочка.

– Почему ты меня так называешь?

– Потому что ты такая на вкус. Как гребаное ванильное мороженое.