Глава 19

Я, словно с похмелья, пью уже остывшую чашку кофе. Новостей никаких. Авторитет ушел. Остались только пара человек из охраны, но и те как статуи, залипшие в своих гаджетах.

Господи, прошло уже шесть часов. Неужели нельзя хоть какую-то весточку мне дать? Или, может, случилось что?

От этой мысли вскакиваю на ноги, запускаю пальцы в волосы и вскидываю их, приближаясь к окну. Обнимаю себя одной рукой, а вторую подношу к лицу. Прижимаюсь губами к костяшкам.

Ничего плохого не случилось. С ними все в порядке. Они живы. Просто… Либо они просто не нашли Мишу, либо… Зажмуриваюсь и резко выдыхаю, прижимая костяшки ко лбу. Боже. Эта неизвестность сведет меня с ума.

Я поднимаю глаза, наполненные слезами, и устремляю взгляд в небо, безмолвно моля о том, чтобы мои худшие опасения никогда не стали реальностью. Но тяжесть переживаний все равно ощутимо давит на плечи и грудь. Сердце бьется так сильно и в то же время его будто не существует внутри меня, оно будто за пределами. Там, где сейчас два моих самых дорогих человека…

Хлопок двери раздается в тишине подобно взрыву.

Резко оборачиваюсь. Горло сводит судорогой и дыхание останавливается, когда я слышу несколько голосов.

Пальцы, крепко сжатые в кулак, дрожат, пока я борюсь со слезами, которые норовят вырваться наружу.

Я еще не вижу их, но чувствую. Чувствую своим окрылившимся сердцем. Оно трепещет в груди, как маленькая измученная птичка. Это единственное, что я ощущаю, потому что в остальном тело будто чужое. Я даже не могу сдвинуться с места, ощущая себя запутанной в эмоциональной петле.

Но она распутывается с громким щелчком, когда на кухню входит Глеб, держа на руках нашего сына, который крепко обнимает своего отца за шею.

Мои губы и подбородок дрожат, из горла вылетает скрипучий звук, прежде чем я срываюсь вперед на нетвердых ногах и забираю Мишу себе.

– Господи… сынок… ангел мой. – Я плачу и целую макушку Миши, прижимая его голову к своей груди.

Не знаю, кто из нас дрожит сильней, кажется, мы спутываемся в один сплошной ком. В единое целое. Его маленькие ручки стискивают мою шею до боли, и я держусь за это ощущение, как за якорь. Боюсь, если отпущу Мишу… то он исчезнет.

Я падаю на колени и, прижимая сына крепче к себе, раскачиваюсь вместе с ним из стороны в сторону.

Слезы полностью затуманили зрение. Я ничего не вижу. Только чувствую, какие они горячие и крупные, когда стекают по лицу. За последние дни я выплакала столько, что удивляюсь, как много их еще осталось во мне.

– Прости меня, родной… больше никогда… никогда, слышишь, – сквозь рыдания выдыхаю я, а потом беру бледное лицо сына в ладони и зацеловываю его. – Прости, прости, прости… прости, мой маленький. Я так виновата перед тобой. Прости…

Я плачу, задыхаясь рвущимися наружу эмоциями. Говорить больше не выходит, горло сдавливает и слова превращаются в непонятный поток скрипучих звуков.

Меня останавливает мягкое прикосновение маленькой ладошки, которую Миша прижимает к моей влажной щеке.

– Не плачь, мамочка. Со мной все холошо, – тихо произносит он, а я еще сильнее рыдать начинаю, прижимаясь лбом к плечу сына.

Я плачу, пока он успокаивает меня словами, плачу, пока гладит маленькими ручками по голове, плачу пока не выбиваюсь из сил и слез просто-напросто не остается.

После чего Миша выбирается из моих ослабевших объятий, и, прежде чем я успеваю запаниковать, меня поднимают на руки.

Я резко вдыхаю в себя воздух, а в следующую секунду встречаюсь нос к носу с Глебом.

Прикрываю глаза и, обняв его из последних сил, прячу лицо на крепкой мужской шее. Он пахнет свежестью, будто только что вышел из душа.

– Спасибо, – шепчу едва слышно, прерывисто вдыхая в себя мужественный запах горячей кожи, пока Глеб несет меня в одну из комнат номера, укладывает на кровать и ложится рядом, предотвращая мою попытку воспротивиться.

– Я не…

Глеб притягивает меня спиной к своей груди и прижимается губами к уху:

– Миша рядом. И с ним все в порядке. Теперь ты немного поспишь.

Мотаю головой.

– Это не обсуждается, Лена. Тебе нужен отдых. Ты извела всю себя.

В этот момент дверь в комнату приоткрывается, и я замечаю осторожно выглядывающего Мишу.

Так непривычно видеть его таким тихим. Он молча топает к кровати, забирается на нее и ложится рядом со мной, успокаивая меня своим присутствием. Он рядом. Все хорошо.

Я протягиваю руку и кладу ее на живот сыну, он не очень реагирует, смотрит в потолок и бездумно перебирает пальчики на своих руках.

Я поджимаю губы, чтобы подавить желание расплакаться.

Страшно представить, что пришлось пережить этому маленькому замечательному мальчику. В одиночку с самыми настоящими ублюдками. Сцены, которые больная фантазия рисует в моей голове, заставляют меня сжаться в объятиях Глеба, а он, словно почувствовав, дает мне ответы на все вопросы. Тихо. Так, чтобы слышала только я:

– Мишу осмотрел врач. В целом все нормально, несколько гематом и ссадин, серьезных травм нет. – Одной рукой Глеб гладит мои волосы, рассыпавшиеся по подушке, а пальцами второй рисует знак бесконечности на моем животе. – Он перенес большой стресс, нужно будет какое-то время походить к психологу, чтобы не позволить ему закрыться в себе.

Миша переворачивается на бок, спиной ко мне, и моя ладонь смещается на его талию.

– А если он уже… – надламывается мой голос, и, прикрыв глаза, я всхлипываю.

– Нет. Сейчас он просто устал, и ему тоже нужен нормальный сон. Все будет хорошо. – Глеб целует меня в затылок. – Перестань себя накручивать.

Я прислушиваюсь к глубокому голосу Глеба, к его нежным убаюкивающим прикосновениям и к маленькому комочку, свернувшемуся рядом.

Самые важные мне люди рядом. И у меня больше нет сил бороться с усталостью и нервным истощением, поэтому, когда мои веки тяжелеют, я с полнейшим умиротворением позволяю себе погрузиться в теплый сон.

Я просыпаюсь, задыхаясь в поту. Вокруг темнота, и воздуха, кажется, практически нет. Я дезориентирована. Не могу понять, где нахожусь.

Поднимаюсь с кровати и в темноте бреду к единственному источнику света. Тонкая струйка света пробивается сквозь щель между штор. А в следующее мгновение я распахиваю их в стороны и в глаза ударяет яркий свет большой белой луны.

Не знаю, сколько я проспала, но на улице опять ночь.

Воспоминания настойчиво опутывают мой непроснувшийся рассудок. Я не могу разобрать среди всплывающих в голове картин, что правда, а что сон. Прекрасный сон…

А потом я резко поворачиваю голову и замечаю на кровати накрытый пледом комок. Срываюсь с места, оббегаю изножье и, упав на колени, заглядываю под плед.

Господи. Не сон. Мой мальчик… Здесь… И с ним все хорошо.

Шумно прерывисто выдыхаю и накрываю рот ладонью, чтобы не разбудить Мишу.

Так и сижу, наблюдая за тем, как мой сынок мирно сопит, на его лице безмятежность, и я как можно осторожней глажу его по голове, чтобы не нарушить ее. Я бы просидела так всю ночь, но… подождите… Глеб… где он?

Наклонившись, оставляю поцелуй на виске Миши и осторожно, на цыпочках выхожу из спальни.

Отсутствие Глеба приводит меня в немного другое тревожное состояние. Я прекрасно помню, что он был рядом, пока я засыпала.

От одной мысли, что Глеб снова оставил нас, в груди начинает все саднить. Прижимаю ладонь и тру, пытаясь унять дискомфорт. Заглядываю в несколько спален и гостиную, но ни Глеба, ни людей Авторитета нигде нет.

Это срабатывает как тревожный звоночек, рассыпает по нервным окончаниям маленькие искры. Но кое-что не позволяет мне запаниковать. Не могу понять что. Вдыхаю, улавливая травянистый аромат, но не придаю этому никакого значения. Пока не захожу на кухню и не застаю Глеба, который размеренно возится у плиты. Базилик. Вот что уловил мой нос. И теперь все становится на свои места.

Глеб готовит пасту. В одних боксерах. Приглушенный свет сексуально очерчивает его рельефное тело, и при каждом новом движении я залипаю над тем, как двигаются его мышцы под бронзовой кожей.

Обнимаю себя за плечи и прислоняюсь виском к дверному косяку. Как же я скучала по нему.